Мор. Утопия

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №87. С тобой я буду до зари.


Письмо №87. С тобой я буду до зари.

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

1. Имена участников эпизода: Мария Каина, Артемий Бурах.
2. Место и время: Убежище Бураха, ночь с 8 на 9 день
3. События: Разноименные полюса магнитов притягиваются, и чем магниты сильнее – тем сильнее притяжение. AU.

0

2

Съежившаяся фигура кралась по улицам под покровом ночи. Проскользнула вдоль Театра, юркнула в темную подворотню в Утробе, пропустила прогуливавшегося бритвенника, появилась снова возле Сгустка, тенью метнулась через мост.
Как все-таки меняет одежда человека! Мария прямо чувствовала, как чужой плащ с платком прижимают ее к стенам, словно пытаются растворить в ночи, превратить в невидимку. Неужто бедная Инна всегда вот так? Вздрагивает от каждого шороха, стелется ниже травы, лишь бы остаться незамеченной? И днем тоже?
Впрочем, маскировка себя оправдывала. Марии вот тоже очень хотелось сейчас остаться незамеченной. То есть вообще ни одна живая душа не должна была заподозрить, куда понесло наследницу Нины Каиной среди ночи по хлюпающим мелким дождем и заразой, кишащим до зубов вооруженной швалью кварталам. Особенно – душа из присных. Иначе не Мария таилась бы по углам: сама темнота расступалась перед ней в страхе, а бандиты шептались бы: «Алая идет!..» - и торопились убраться с дороги.
Где-то неподалеку зашуршал гравий, и Каина вжалась в забор. Сквозь широкие щели видно было, как встречаются под тусклым фонарем меж заводских корпусов двое  патрульных Сабурова, закуривают, коротко переговариваются и принимают стратегически оправданное решение  унести ноги из гиблого глухого места, где кричи не кричи – подмоги не будет.
Мария взобралась на насыпь, уверенно вгрызаясь каблуками в склон. Земля здесь была чужая, пропитавшаяся запахами крови и железа. Ноздри щекотала эта непривычная смесь, а по ушам то и дело проезжался приглушенный лязг: машины не останавливались даже теперь. Цель была близка, на сомнения просто не оставалось времени, а в густой мгле между разделочным цехом и складом шевельнулся смутный силуэт. Замирая от сладкого ужаса, Мария вгляделась в переплетение теней, а когда ей показалось, что свет далекого фонаря отразился от клинка – подхватила юбку и что было духу припустила вниз.
С разбегу грохнула в гулкую дверь Машины и забарабанила кулаком по жести.
Если Бурах не вернулся с ночных своих скитаний – вот это был бы номер…

+1

3

Он шел вдоль болота. Сырая глина проваливалась под ногами, жесткие стебли бурой и кровавой твири оплетали ноги, мешали, удерживали. Вода была бурой от грязи Язвы и крови погибших. Там, впереди пахло пожаром и горящей плесенью, его инстинкты орали, требуя немедленно - немедленно! - развернуться и бежать, бежать прочь, но он точно знал, что единственно верный путь ведет туда, к пожарищу и чему-то еще, чему-то важному. Пролетая над рекой, мерзко каркнула огромная черная птица...
И каркание рассыпалось градом гулких ударов по двери.
Потратить хотя бы пару секунд на пробуждение было бы отвратительной идеей, которая могла дорого стоить ночному гостю. Бурах скатился с кровати, в три шага добрался до двери, впустил незваного гостя, захлопнул за ним... Тьфу, за ней, дверь.
Да, такие фокусы могли и жизни стоить, но как-то не пошло у него, с самого первого дня, научиться сначала узнать, кто, проверить, себя обезопасить и только потом впускать. Некогда. И хотя уже весь город знает, где его искать, пока везло: шли только те, кому в самом деле надо.
Уже запирая дверь, осознал, что держит в руке нож. Схватил со стола по дороге, движением автоматическим и раздумий не требующим. Мда. Напугал, наверное: полуголый мужик с ножом и зверской мордой кого угодно напугает, даже если не знать, сколько у него на руках крови... Во всех смыслах.
- Проходи, не бойся, - мрачно говорит он гостье, окидывает её взглядом, узнает, но почему-то не удивляется. - Что тебе?
Нож вгоняет в стол на половину лезвия. Ему и разницы нет,а вот слабыми женскими ручками его сразу не вытащишь.
- Что привело Хозяйку в это хмурое место? - Бурах натягивает на себя свитер, скорее из желания сохранить тепло, чем из скромности. Подсохшая за ночь ткань теперь местами схвачена коркой из крови, воды и грязи, но это категорически лучше, чем ничего.

0

4

Мария помнила, как распахнулась дверь – и дальше все. Провал. Наверно, она все-таки перешагнула порог, потому что к реальности ее вернул лязг засова за спиной. Но может быть и нет, не исключено, что ему пришлось втянуть ее внутрь.
Это все волнение. От непривычного испуга и скоростного спуска с насыпи сердце и так колотилось, а тут еще он – с ножом в руке и могучим торсом – словно верховный жрец языческого культа… «Он и есть жрец языческого культа», - напомнила себе Каина. Добро еще, что в жертву у них принято приносить не юных дев, а рогатый скот.
- Ты не ответил на мое письмо, - сказала Мария, проходя за Бурахом вглубь… что тут у него… лаборатории? Да, точно, импровизированной, но вполне серьезной. – И не пришел.
Он не пришел,  хотя она дважды подчеркнула слова «важно» и «не терпит отлагательств». И он сказал ей «ты». Каина думала, что до этого им еще далеко, но раз уж он начал первый…
- Я волновалась.
Наблюдая, как скрывается под давно нуждавшейся в стирке грубой шерстью широкая спина, краем глаза Мария не забывала отмечать обстановку. Что-то вроде огромного перегонного куба у стены, от него – слабый запах спирта и твири. На столе – еще что-то из арсенала алхимиков, по соседству – бумаги, бутыль твирина, какие-то стебли… Нож. «Жертвенный», ага, вогнанный чуть ли не по самую рукоять прямо у нее на глазах, и без видимых усилий. Она точно не ошиблась, придя сюда?..
Нет, так не пойдет. Чужой платок, чужой плащ – они все портили, Мария слишком вжилась в роль, слишком странно чувствовала себя в них, да Бураха они, должно быть, сбивали с толку. Свободной рукой она сдернула с головы неказистую косынку, и черные локоны рассыпались по плечам.
Так-то лучше.

+1

5

Письмо. Письмо?
Да, письмо было, днем. Мальчишка-посыльный поймал его у Театра, всунул в руку листок и был таков, не задержавшись даже чтобы получить вознаграждение. Письмо было отправлено в карман, сам Артемий спустился под землю, чтобы проплутать там добрых два часа, играя в прятки с пятью вооруженными уродами, напуганными до полусмерти и готовыми дорого продать свои жизни.
Награда была невелика, но в подземелье Артемий спустился вовсе не за деньгами или славой. Это был жест милосердия, исполнение последнего желания приговоренного... или попытка отговорить себя от вынесения приговора. Его слово против слова бооса Влада, слово, которое можно было бы вовсе не произносить, позволив отцу ответить за сына, Укладу забрать преступника, а Харону выжить ради его степных легенд, сказок и тяжелого наследства.
Артемий понимал, что своим решением определит не только жизнь двоих мужчин: у Ольгимского нет иного наследника, Виктория, как женщина, уйдет в семью мужа, и смерть Владислава-младшего станет смертью фамилии в самом ближайшем времени. Он все это знал, он не хотел этой ответственности, но Тая просила убийцу. Виновника. Закрывшего двери. Отдать старшего было бы худшей ложью, ложью судьи, ложью палача.
Письмо Марии он прочел, сидя в Термитнике на полу коридора, опустошенный принятым решением. Представил себе, что идет к ней через весь город, что говорит с ней, принимает на себя удар её силы, отвечает, находя силу в себе... И не пошел.
И вот, она пришла к нему сама. Глаза сияют, затмевая нехитрое освещение. Грудь высоко вздымается - так и запыхалась, бедняжка, проделав долгий путь, бежала, растревожилась. Растрепана чуть, волосы не лежат, как обычно, черной короной, и вид от всего этого дочь Нины имеет самый что ни на есть человеческий, обманный. Искрит огонь в горелке, волнами идет тяжелый воздух, Хозяйку, даже до полной её зрелости и силы, не спутаешь с обычной горожанкой. С Капеллой так же, хоть и другими состояниями отзывается она в мире вокруг.
- Не ответил, - кивает он коротко. - Не пришел. Дел по горло. Когда освободился, была глубокая ночь. Не трать свое волнение понапрасну, впереди ему еще много причин. Зачем ты пришла?
Он косится на тяжелый груз в её руке, пытаясь угадать его содержимое, сдается, хмурится.
- О чем ты хотела говорить днем?

+1

6

О чем она хотела говорить… О чем бы ни хотела, теперь разговорами не поможешь.
Говорить имело смысл раньше, пока Харон не успел ничего сделать. Да, Мария могла повлиять. Поговорить, убедить. Запретить, в конце концов… Вероятно, он бы даже с облегчением подчинился. Но слишком много сил и интересов переплелись в этой жертве. Без посредников этот узел никак не распутывался. Поэтому все, что Каиной оставалось – это бесстрастно спросить:
- Что будет с Владом?
Возможно, еще не поздно что-то сделать для него. Хотя после того, что он сам с собой сделал, едва ли это его спасет.
А потому очевидно, что к ответу на первый вопрос Бураха все эти соображения никакого отношения не имели. Мария поискала глазами, куда поставить корзинку, не нашла заваленный стол пригодным для этой цели, и потому просто протянула ее Бураху.
- Хотела отдать, когда придешь. Поэтому… вот.
В отличие от сложной комбинации интересов в ситуации с Владом, вопрос с корзинкой не стоил и выеденного яйца. Но почему-то к нему сразу прикипало столько лишних смыслов, что Мария неожиданно для себя опустила глаза. Прежде всего, это не была ни взятка, ни награда. Ну да, она собиралась отдать ее, когда он решит вопрос с Хароном. Но ведь отдала бы в любом случае, чем бы все ни кончилось, даже собрала заранее: хлеб, копченое мясо, какие-то консервы – из тех, что не нужно готовить…
Но сейчас она, пожалуй, затруднилась бы объяснить, чем это было в таком случае.
В качнувшейся корзинке звякнуло. Две бутылки твирина Каина добавила уже перед выходом: из Стаматинских запасов, которые Андрей предусмотрительно создавал в тех домах, куда захаживал в гости регулярно. Учитывая, что основным источником зелья в городе был все тот же кабак, с его стороны это было весьма благородно.

0

7

- Он умрет.
По Ольгимскому заплачет только Капелла, в этом Бурах уверен всем сердцем. По любому из них. И перед любым из них бесконечна его вина за добро, на которое он отвечает столь жутким злом.
- Уклад решит, какой будет его смерть, - Артемий принимает корзину, удивляясь и её тяжести и внезапному звону стекла. - Он принял свою судьбу безропотно, хотя и с удивлением.
Каково это - знать, что твой отец согласился на себя принять твой грех, спасти тебя от верной гибели, очистить твое имя? Каково - услышать приговор, уже смирившись тем, что со всей своей виной, со всей своей болью ты все-таки будешь жить и будешь в семье своей старшим?
- Для нас с тобой он теперь потерян навсегда, - сдвинув в сторону пару бутылей, он пристраивает корзину на столе, приподнимает укрывающую содержимое тряпицу...
Вот это номер.
Для подкупа маловато. Она, способная сжать в кулачке судьбу и пожатием плеч изменить все помыслы человека, не стала бы подкупать кого-либо едой. Тем паче, что были в городе дома, где ему бы удалось перехватить нехитрый завтрак или ужин. В том числе и в Створке, в Омуте покойной сударыни Ян, недалеко от порога Горнов...Впрочем, не о том речь.
- Щедро, - он усмехается, глядя на нее сверху вниз и вдруг не встречает ответного взгляда. Странно. Чтобы глаза отводила Алая?
Травит, что ли?
- Жизнь не спасаешь, в должники записываться не буду. Но спасибо. Я ценю.
И он действительно ценит. Потому что хотя этот внезапный дар и не спасет ему жизнь, но все-таки человек, вынужденный искать себе пропитание каждый день и не знать, когда удастся забить пустой желудок в следующий раз, едва ли может создавать хотя бы ощущение авторитета и уверенности.

+1

8

Вот так просто. «Умрет».
Хотя когда речь идет об Укладе, вряд ли так уж «просто».
Мария не знала точно, что именно ей полагается сейчас чувствовать. Влад никогда не считался официально ее суженым. С другой стороны, всем вроде как было понятно, что того требуют и интересы правящих семей, и – о чем знали уже не все – планы самой Каиной: он был бы крайне полезен и удобен, когда Мария вступит в полную силу. А с третьей стороны… С третьей, она в глубине души не верила в этот союз. Ну правда, покориться – пусть номинально – этому человеку, милому и даже трогательному в своей страсти к фольклору и обрядом, но такому… приземленному…
Ведь даже это последнее решение он принял не сам.
Избавившись от оттягивающей плечо корзинки, отдав ее в большую смуглую руку степняка, Мария не ощутила большого облегчения. На какой-то краткий миг ей даже подумалось – а не желала ли она втайне именно такого исхода? Но нет, это было смешно. Каина привыкла стоять на своем в открытую, а не ждать, пока что-то разрешится само, да еще чужими руками.
«А ведь это он».
Мария вдруг ясно поняла по тому, как он сказал, как он смотрел, каким мрачным казался: это Бурах. Это он так решил, что умрет Харон. Взял и решил, пошел и сделал. Пока она сидела и надеялась на его помощь.
Кажется, теперь ей полагалось его возненавидеть?
А он еще смел заявлять, что не хочет записываться в должники? После того, как лишил ее опоры под ногами?
К тому же, знала Мария, как она не спасает его жизнь. Еще бы не щедро, ей ведь прекрасно было известно, чем он разживался в продуктовых лавках в последние два дня, и это, откровенно говоря, слезы. Значит, у других он одалживаться не брезгует? Или тоже считает, что кусок хлеба и омлет ни к чему не обязывают?
- Ты все подарки с такими оговорками принимаешь? – гнев быстро прогнал минутное смущение, и Мария впилась в него негодующим взглядом. – Твоего «спасибо» мне бы хватило. Будь оно без «но». А так – не надо, оставь себе с таким довеском.
Подумать только, ради вот этого она ночью, в чужом плаще… Не ждала. Просто не ждала. Не так сильна была обида, как внезапна. Можно подумать, она душу пришла покупать за понюшку табаку…

0

9

Да что такое с этой женщиной! С луны она, что ли, свалилась - прямо с корзиной еды и спиртного?
- Все, - он кивает, не уверенный, склоняется больше к недоумению или к злости. - Если ты не заметила, вокруг нас не самое мирное время. Эпидемия толкает людей на странные поступки, и даже на такие глупости как подкуп, ложь и шантаж. Если тебя оскорбляет здравомыслие - что ж, да будет так. Храни чистоту своего духа и разума, а вместе с ними и бессмысленность своей ночной прогулки.
Нет, пожалуй, все-таки он не злится. Гнев делает ее лицо другим, знакомым, гневным. Как в первую встречу, когда за услугу она одарила его рецептом настоя, который отец отдал аж самому Симону, ценностью дороже золота для Уклада - и непонятной тряпочкой для обитателей Каменного Двора. Тогда она гневалась на затеявших побег архитекторов, гневалась и явно обижалась. Никак, теперь и на него - обижается?
- Но я бы ее такой не назвал. С добром, со злом, или просто по велению прорыва, ты здесь, и я рад тебе. Прости, не уверен, что смогу быть достойным собеседником. За эти дни я порядком отвык от разговоров с людьми, которым от меня внезапно ничего не нужно, - он усмехается, не зло, даже как-то отстраненно. – Хотя что врать, и раньше только не умел. Ты не замерзла, пока шла?

0

10

Мария слушала – и не верила своим ушам. Никогда в ее присутствии никто не смел говорить так с Хозяйкой, с дочерью правящего дома – да просто с женщиной! Там, где элементарная вежливость требовала простых ритуальных ни к чему не обязывающих фраз, друг на друга громоздились нелепейшие издевки одна оскорбительнее другой. Бураху словно доставляло удовольствие высмеивать и ее, и глупый – конечно, глупее некуда – порыв, оказавшийся едва ли не худшей ее ошибкой последних дней.
В какой-то момент Марии показалось, что еще немного – и он оскорбит ее до слез. Именно так он и поступил, и на этом не остановился. Слеза блеснула в уголке глаза и спряталась назад, словно признавая свою недостаточность и неуместность в сложившихся обстоятельствах.
А уж финал его нелепейшей тирады – просто гвоздь в крышку гроба. С ума можно сойти, какое проявление заботы о хрупкой девушке. Ему ведь никакого дела нет до того, замерзла она, устала ли, и сколько бритв ожидает ее за дверью. Ему нет дела ни до чего, кроме его собственного величия и той исключительной роли, которая досталась ему по наследству и которой он теперь упивается.
Мария убедилась, что дослушала несусветную речь до конца, открыто встретила вопросительный взгляд – боги, неужели он серьезно ждет ответа?.. – и в несколько нарочито медленных, плавных шагов приблизилась к нему вплотную.
- Со мной все в порядке, спасибо что спросил. Редко встретишь такую искреннюю заботу в наше циничное время… С теми, кому от тебя что-то нужно, общаться приятнее, не так ли?
Этот променад должен был увенчаться звонкой пощечиной. Обязан. Она прямо предвкушала, как хлестнет по небритой щеке ее белая ладонь, как сползет с презрительных губ эта самодовольная усмешка, самоуверенность в глазах уступит место недоверию… А потом, наверно, он ее убьет.
Мария поняла это в последний момент, когда рука уже метнулась вверх. Судорожным движением Каина вцепилась ею в край стола – но не из страха. Если бы пощечина была ее главным желанием и целью, даже угроза смерти не смогла бы ее удержать. Но она всегда была лишь средством – аргументом слабой женщины, способом быстро и ясно донести до мужчины то, что не принято объяснять словами. Вот только мужчина перед ней был не тот. Он возвышался над ней больше, чем на голову, пахнущий резко и странно – кровью, болотом и травами – настороженный, напряженный дикарь. Чуждый этих игр и условностей. Что ей оставалось?
- У тебя странные представления о радости, степняк, – каким-то образом Марии удалось выдохнуть эти слова прямо Бураху в лицо, невзирая на то, что она не доставала ему и до плеча. – Мне бы стоило разбить эту бутылку о твою голову.

+1

11

Она вроде бы и была ниже, а гневом своим била сверху вниз, прижимая к земле, опаляя, могла бы – в порошок бы растерла. А ведь и в самом деле сильна, вот-вот прорвет тюрьму привычки и осторожности её сила, чтобы алой бабочкой раскинуть над городом крылья. Скоро. Но не сегодня. Не здесь. Не с ним.
Он смотрел на нее ровно, словно бы не явилась к нему эта - чужая - женщина, жизнью рискуя, только лишь чтобы дать ему шанс пережить еще несколько дней. Благодарность не была яркой, как не было ярким ни одно из его чувств с того самого часа, как дверь зараженного отцовского дома захлопнулась за его спиной. Он принял её поступок всем сердцем, но едва ли мог найти хоть пару правильных слов, чтобы описать свою признательность. Слова были пустыми и глупыми, и он сам слышал это, и собственная беспомощность пружиной сжималась в груди, заставляя сжимать кулаки в бессильной ярости.
И эту ярость она разделяла. Пусть её - алый - гнев не мог коснуться его, не обжигал, не касался души; пусть его - тяжелая - благодарность казалась ей спокойней и холоднее могильной плиты; пусть слова были ни о чем, а правильных поступков словно бы и не было вовсе, и каждый вздох делал только хуже, это было не то, чего они желали – но все-таки, чего –то они желали одинаково.
- Стоило бы. Ты произвела бы... впечатление, - он протянул руку и коснулся ее щеки, провел пальцем по линии скулы, остановился на подбородке. Странно, при всем её внутреннем огне, кожа Марии была прохладной, словно бы не горели сейчас её щеки от гнева и ярости. Прикосновение внезапно успокоило его, или взволновало как-то совсем иначе, без...
Нет. Она не гасила пламя, она не успокаивала бурь. Только не эта женщина. Но каким-то неясным образом, его злость и досада истаяли, и зажженный ими огонь оставался в груди приятным теплом. Неожиданно это было - неожиданно и странно, чувствовать чужую, чуждую силу, отзывающейся в себе и не враждебной.
- Но это было бы неуважение к хорошему напитку. Твирин такого обращения не заслужил, - он даже не пытается говорить что-то, имеющее глубокий смысл. По совести, он попросту засмотрелся, не имея ни сил, ни желания отводить взгляд от её пылающих очей.

+1

12

Когда-нибудь ее гнев сможет испепелять. Когда-нибудь, и хорошо, что не сейчас. Потому что должен быть кто-то, кто сможет тогда остановить ее, заставит опомниться раньше, чем станет слишком поздно.
Она всем сердцем хотела уничтожить этого человека, заставить горько заплатить за унижение и стыд – до той самой секунды, когда его глаза оказались совсем близко. Где в них она увидела самодовольство? Это темное, отчаянное – она не понимала, что это, но только не насмешка. Неужели он вовсе не издевался над ней, как бы это ни звучало? Просто что-то случилось со словами. Они все были не теми и не тем. В нем все было другим. Она не могла читать его, как других, привычных, близких. Похоже, с ним ей придется забыть все, что она знала о людях. Это не работало. Хорошо, что она поняла это сейчас, а не после того, как выбежала в ночь в смертельной обиде. Хорошо, что ей вообще хватило ума это понять.
Прикосновение… Каким-то немыслимым, неизвестным науке образом и чувством поняла Мария – это извинение. Быть может, единственное, которое не прозвучало бы сейчас фальшиво. Она поняла и приняла его, не задумываясь, не отстраняясь. Большая рука, загрубевшая и задубевшая, оказалась легче шелка, и Мария вдруг вспомнила некстати – он ведь врач. Этот дикарь, говоривший, как выясняется, на каком-то другом, непонятном ей языке, еще и хирург, как говорили. Как в нем уживается это все? Кто он вообще – Бурах? Удастся ли ей когда-нибудь понять? Даже если не уйти сейчас, объявив его врагом. И не за этим ли она пришла на самом деле?
Каина должна была это сделать. Должна была выпустить жгучую обиду на волю, чтобы она не вызрела в душе и не превращала каждую их встречу в грозовой шквал. Чтобы можно было жить дальше. Тем более, что он практически разрешил…
Без замаха, почти без злости Мария шлепнула степняка по скуле. Ладонь соприкоснулась с его щекой с еле слышным шорохом, черкнула к губам и замерла в воздухе, словно отнявшись. Каина готова была к шершавости черствой хлебной корки, к царапающей жесткости наждака – ничего мягкого не могло быть в этом человеке с помертвевшими холодными глазами. Но рука скользнула по многодневной щетине, будто по траве. Так неожиданно, и необычно, и ярко – снова все было не тем, чем казалось.
Онемев на миг, словно пронзенная ударившей в ладонь молнией, Мария напрочь забыла все едкие слова, что собиралась сказать. Быть может, и к лучшему. Потому что если еще и он не поймет ее – поймет неправильно – тогда совсем…
- Ты обидел меня. А я ничем этого не заслужила. Не делай больше так. – Властность ушла из ее голоса, совсем, оставив лишь растерянность и какую-то детскую серьезность. – Пожалуйста.
Тем самым подразумевалось, что у Бураха будет еще такая возможность.

+1

13

- Прости, - кивнул, с удивившей его самого искренностью. За что извиняться? В эти дни его не пытались купить только те, кто полагал, что уже это сделал и те, кому нечего было предложить. Разве не намекал почтенный Георгий, что не оставит без вознаграждения Каменный Двор смерть старшего Ольгимского? Разве не обещал поддержку тому, кто любезно спасает для них Младшего, слабого и ведомого? Да и сама Мария - явись он к ней днем, пока не был вынесен приговор, пока он колебался, не желая брать на себя тяжесть этого слова, неужели не лежал бы в этой самой корзине вместе с бутылками здоровый такой кирпич морального долга? Влад Ольгимский, спасен за сосиски. Унизительно. И никогда не сбудется.
Он вовремя закрывает рот, не давая себе возможности объяснять, искать себе оправдания, уговаривать. Открывает его снова, надеясь добиться от нее подтверждения... закрывает. Чувствует, что со стороны выглядит удивительно нелепо, но почему-то эта мысль не давит, только смешит. И в самом деле, не получается не смеяться, и он только надеется, что не обидит её по случайности снова.
- Я дурак, - в его голосе еще звучит смех, внезапно для него самого почти теплый и почти прежний. - Прости. Это все... - он снова пытается как-то описать все эти глупости, сдается, ищет в ее глазах разрешение не говорить, но не может понять, что же видит, словно ослепнув внезапно. Если и есть что-то, что она говорит этим взглядом, оно теряется за серой сталью неба после грозы, за свежестью неба, омытого штормом и вновь спокойного.
Он так и застывает, касаясь большим пальцем ее изящно очерченной скулы, глядя в глаза, порядком рассерженный собственным косноязычием, беспомощностью и непониманием. И тем, как внезапно спокойно на душе во всем этом хаосе.
- А если все-таки обижу, ни в чем себе не отказывай, - слова нелепы, но в этом они не хуже любых других, и намного, намного лучше тянущейся паузы, когда с каждой секундой растет непонимание, и становится невыносимым желание что-нибудь уже совершить.

+1

14

Ну вот, не такое ведь трудное слово оказалось в конце концов. Если не огораживать его заборами чуши, которые, как теперь начала подозревать Мария, казались ему самому убедительными оправданиями. Но нельзя же так, в конце концов… Так что получил он по заслугам, да и говорить с ним стало намного легче. Быть может, потому, что с последними тезисами ей гораздо проще согласиться. Еще бы не дурак… Глядя на внезапно смущенное лицо и смеющиеся глаза, Мария не удержалась от улыбки, хотя сама ничего особенно смешного не видела. Просто он был такой… живой в этот момент, настолько непохожий на то бронзовое изваяние, что изображал тут перед ней несколько минут назад.
Даже слишком живой. Его чуждость и непостижимость смутила ее на время, но пальцы Бураха все еще касались ее щеки, и Мария вдруг поняла, на что это похоже: неустойчивое равновесие на острие ножа, когда мужчина всего в одном мгновении от того, чтобы позволить себе…
Каина качнулась в другую сторону. Осторожно и медленно, словно шагая по минному полю, скользнула щекой по ладони Бураха и отступила на полшага назад. Испугавшись не того, что он… А того, что сама чуть было не позволила ему. Мария ничего не могла поделать, она почувствовала, как приливает к лицу нездоровый румянец и отвела глаза на несколько секунд, чтобы справиться со сбившимся дыханием. И тогда он сам пришел ей на помощь собственным замешательством и безнадежными попытками добавить что-то к той гремучей смеси, что уже прозвучала.
- Скажи. Скажи, что хотел, если это важно, - почти взмолилась Мария. Может, если он опять заведет эти глупости… - Я постараюсь понять, и не судить поспешно. Просто… потом случая может не быть.
Мария сама не знала, зачем добавила последние слова, и почему голос дрогнул на них. Но по сути-то она была права: действительно, не стоило оставлять недосказанность между ними. Она не увидит его ни завтра, ни на другой день, а когда увидит – захочет ли та, другая, выслушать и тем более прислушаться?
Но если это и в самом деле окажутся те же глупости – что ж, она ни в чем себе не откажет. С облегчением и удовольствием.

0

15

В какой-то мере он и в самом деле был околдован. Стоило прерваться прикосновению, контакту взглядов, близости тепла, как мир вокруг снова обрел четкость, объем и хотя бы относительный смысл, и он наконец-то осознал, что да, рядом с ним, на расстоянии протянутой руки, в ночи и в полном отдалении от любой возможной помощи - или возможных помех - без пяти минут Хозяйка, но пока всего лишь юная и очень хорошенькая женщина.
Он и раньше знал, что Мария красива. Для этого вполне достаточно было просто иметь глаза. В немногие встречи в их Горнах она являла собой все то, к чему в конечном итоге сводится образ Хозяйки: прекрасная, яркая, грациозная, гармоничная, с движениями, полными внутренней силы и алого пламени. Даже стены родные играли на пользу образу, который она пока лишь только примеряла, полушутя, всегда имея шанс отступить.
Сейчас вокруг не было ничего знакомого, даже одежда - и та явно с чужого плеча, уж слишком проста и поношена. Хозяйки не было здесь, была только Мария Каина, девица, кажется, девятнадцати лет, ясноглазая, стройная и чуть курносая. Совсем по-человечески растерянная, смущенная и сердитая. И невероятно притягательная.
Это как у моря перед штормом. Вода отступает, обнажая дно, все дальше и дальше, а потом возвращается, обрушиваясь на оголенный берег, дальше, дальше, захватывая все новые земли... И судя по тому, насколько открыта она сейчас его - чужому, стороннему - взгляду, этот шторм не кончится просто так. Быть может, он и станет последним для неё-до-Хозяйки. Ожидаемое событие, закономерное, и все равно находящееся где-то между странным и чудесным.
- Я рад, что ты пришла сегодня. Завтра я ухожу в Бойни, чтобы доказать Оюну свое право на имя, силу и кровь. Прости, если нанес тебе обиду, во мне говорили тревога и гордость. Я не имею права взять на себя обязательства, потому что не знаю, каков буду через день, через два, какие обеты мне придется принести и какие действия совершить. Я понимаю, что ты их и не требовала, и благодарю тебя от всего сердца за заботу и помощь. Возможно, ты мне все-таки жизнь спасаешь.
Вот, кажется, это похоже на правду. Слова возвращаются, хотя лучше бы вернулся полный контроль или хотя бы та невыносимая, давящая усталость, что не давала ему подняться еще пару часов назад.

+1

16

Теперь Мария ждала с открытым сердцем, смирив гордыню и не ожидая в каждом сказанном поперек слове услышать издевку. И да, это звучало куда лучше… Возможно, так вышло потому, что и Бурах снял свои доспехи, допустил на миг, что хлеб может оказаться всего лишь хлебом, а пришедшая в ночи дочь правящего дома – не обязательно вражеский шпион.
- Какие там обязательства… Кому… - Мария слабо махнула рукой, все еще не решаясь вновь прямо взглянуть на Бураха, опасаясь собственной и его открытости, смущаясь ей, как не смущалась бы и наготой. – Я сама не знаю, кем буду, когда мы снова увидимся. Но я рада спасти тебе жизнь, даже гипотетически. Мне это правда важно.
Он был совсем другой теперь. Не такой, каким она увидела его несколько дней назад: с сокровенным дневником в больших руках, разгоряченный стычкой с поджигателями, заинтригованный, но не подающий виду. Она уж было подумала, что ошиблась тогда, а настоящий Бурах – вот он, с ножом и отповедью… И это снова было ошибкой. Теперь он был совсем рядом, неподвижный, прочно стоящий на земле – Мария видела его босые ступни, которые будто бы не чувствовали стылости каменного пола, словно сами были высечены из камня умелой рукой. Внутри степняка сжималась какая-то пружина, сжималась давно, Мария уже могла чувствовать иногда такие вещи. И когда эта пружина разожмется… Как это случится?
Она была уверена, что Бурах вступил в свои права в тот самый миг, когда отлетело дыхание его отца. Что у степняков права эти несомненны, неоспоримы… и не зависят от воли наследника. Что там с ним может случиться в тех Бойнях, что еще за обеты, и каков он будет через день? Что за игра в загадки, и о чем он на самом деле пытается ей сказать? Так странно похоже звучат их намеки…
- Ты этого хочешь? – спросила Мария, не в силах выносить напряженного полу-понимания, когда двоих, как оказалось, связывает и, возможно, страшит общая тайна. – Получить свое право и наследство?

+1

17

Глаза эти серые, темные, жадные, прямо в душу впивающиеся, отзывались в нем воспоминанием о другой женщине. Святотатство в присутствии такой красавицы, как Мария, но оправданное, и по-человечески понятное. Глаза у Ники были почти такие же.
Больше ничего общего не наблюдалось: остриженная под мальчика пепельная блондинка, всему на свете предпочитающая поездки на самый край света, по колено в грязи и древних развалинах, она даже близко не походила на аристократичную красавицу Марию, проигрывая любое сравнение просто по природе своей. С ней было просто - целоваться, рассказывать, полушутя о далеком доме - конечно, не всерьез, теша академический интерес сухими фактами - строить планы совместных поездок, зная, что они никогда не сбудутся, и обещать всегда ждать, не утруждаясь и запиской при отъезде. Она где-то на юге сейчас, вписалась в последний момент в экспедицию на полгода, дипломный проект, очень удачный. Так и сказала с утра пораньше месяц назад - поезд сегодня, не скучай, вернусь - поедем теперь на север, вместе. И конечно, он обещал, что да, поедем, и забыл это обещание раньше, чем запах ее духов выветрился из комнаты.
Столица расхолаживала, положительно. Там было не всерьез многое, и еще больше несерьезным притворялось. А здесь и сейчас почему-то каждое слово вывернулось наизнанку, сбежало со своего места, но всеми ими он должен был сказать правду - или то, что правдой станет.
- Хочу ли? Хочет ли река течь? Хочет ли трава гнуться под ветром? Судьбу не выбирают, как бы ни убеждали в ином идеалисты. Наш выбор заложен в нас задолго до того дня, как мы облекаем его в слова, создан нашей кровью, нашими близкими, нашей землей. Мы можем лишь принять его достойно... Или позволить ему, отвергнутому, тащить нас лицом о камни по дорогое испытаний, которой должно было нам идти.
Едва ли ей нужно это объяснять. Внучка всемогущего Симона, дочь Темной Нины, с детства знавшая для себя только один путь, она как никто понимала это, и признавала свою судьбу особенной. Но как ни странно, в этом лежало не сходство, но различие.
- Это не только обо мне. И не только о тебе, говоря начистоту. Каждый человек идет свой путь, или не идет, или спотыкается дорогой. Мы никогда не знаем заранее, чей путь решает жизни, а чей идет бесследно. И частенько считаем себя больше и важнее, чем мы есть.
Этот камень по большей части в свой огород. Мир не рухнет, если завтра Оюн назовет его недостойным. Бодхо, Суок и Бос Туорх даже не обернутся, да и Уклад продолжит жить как жил. Лишь пара судеб изменят свой ход, да и те – не всецело.
И стоит ли так много сил им уделять. когда и здесь, сейчас есть нечто важное, неповторимое, драгоценное?

0

18

Показалось.
Всего на секунду показалось, что он сможет понять и найти правильные слова. Хотя какие они – правильные? Что еще он мог сказать? Что это только ее выбор, что ей вовсе не обязательно… Да нет, смешно. Кто скажет такое Алой Хозяйке накануне пробуждения. И все же…
Никто не спрашивал, чего хочет Мария. Ее ближайшая судьба была ясна, как день, неотвратима, как наступление ночи. И желанна, вожделенна, как же иначе? И без сомнений триумфальна. А он… он говорит… Она не понимает, что он хочет сказать. А если понимает, то ей это совсем не нравится.
«Судьбу не выбирают».
Спору нет, такой подход успокаивал, давал иллюзию предопределенности победы или поражения, иди вперед и не оглядывайся, от тебя ничего не зависит… Что-то очень неправильное было в этой обреченности. С какой стати он позволяет себе эту слабость, когда она – хрупкая девушка – должна быть сильной?!
И дело даже не в наследстве. На кону сейчас стояла сама жизнь, не его или ее, а Города – или того, что от него останется. А он их погубит. Мария могла сколько угодно уповать на Даниила, на семью и на собственные силы, но вынуждена была признать: лекарство и исцеление – прерогатива Бураха. А он тут!..
- О нет, только не обо мне! – воскликнула Мария. Возможно, даже жарче, чем того требовала досада. – Ты очень ошибаешься, если думаешь, что я буду ждать своей судьбы со смирением! Нет никакой судьбы. Есть только выбор. Каждую секунду – есть только выбор и воля. Я делаю свой выбор с радостью и гордостью. А ты – ты проиграешь, – закончила она с неожиданной горечью. – Тебе не победить смерть, если ты заранее смирился с поражением.
Так странно было говорить это мужчине и старше, и выше, и бесконечно сильнее себя… Но кто-то должен. Ее действительно испугал этот фатализм, испугала темнота в глазах, так похожая на тень отчаянья – оставалось уповать лишь на то, что она снова ошиблась, снова пыталась измерить цвет линейкой. Только очень не хотелось, чтобы эти слова встали между ними холодной решеткой непонимания. Опять. Мария должна была объяснить. И для этого пришлось забыть про смущение и неловкость, и посмотреть ему в глаза открыто, и жарко, и близко.
- Если твой путь идет бесследно, мы все погибнем. Поэтому не смей говорить, что ты не важен. Мы нуждаемся в чуде. И тебе придется сотворить его своими руками, потому что это единственный способ. Даже если судьба против.

0

19

Это был последний раз, когда он пытался что-то объяснять ей словами. Впереди, возможно, были и другие встречи, когда им пришлось бы спорить о планах Города, о судьбе зараженных, о чем угодно, в зависимости от исхода Эпидемии. Неважно. На поле аргументов, здравого смысла и явной причинно-следственной связи они, может быть, смогут говорить об одном... Хотя шансы и невелики. Но здесь и сейчас, столкнувшись лицом к лицу, два учения оказались друг для друга неприемлемыми, непонятными, но вовсе не такими уж противоречивыми.
Возможно, в душе она и понимала то, что он хотел описать. Возможно, это самое "чудо", которого требовала с такой страстью, было не его - её судьбой. Возможно, все эти словесные реверансы были ни к чему, и каждый из них бился в закрытую дверь.
Только она сказала "мы". И другие слова в значении существенно потеряли. Где-то за словами был Город, и не-безнадежность вдруг стала почти осязаемой. Это не только его, не только её битва, и те, кто легкомысленно считают друг друга врагами, успели забыть, что плечом к плечу отражают самую страшную угрозу. Её пылающий взгляд искрился гневом и почти обидой, и правда, для одного вечера искр было слишком много за раз.
- А я не проиграю.
Мир ходит кругами, события взаимосвязаны, и зная дни вчерашние, ты знаешь и завтрашний. Сеть сансары, колесо перерождений, эхо шагов наших предков и отзвук голосов наших потомков. Каждый делает свои выборы, каждый борется, совершает и добивается, но сама жизнь идет дальше, равно не колеблемая нашими горестями и счастьем. Не каждому по душе быть нитью в паутине, сотканной еще на заре человечества, равным среди прочих и великим среди равных,
В ней самой отражаются другие. Серебряный ветер, алая тень, чужие шаги, по степи, доскам, мостовым, коврам, стеклу, небу и звездам. Мужчины, созидавшие, и женщины, вдохновлявшие, и творцы без пола и лет, смотревшие на чудеса как на науку. И те, кто будет после нее - дитя с серыми глазами, мужчина с неподвижным лицом, девочка в синих и черных лентах, черная ночь перед алым рассветом, все это на века назад и на тысячелетия вперед, если кровь её и её брата не умрет в эти дни.
Линия рода ложится перед его глазами, вспыхивает, и единой искрой собирается в женщине, которую он держит в своих руках, в лицо которой смотрит, пораженный и зачарованный внезапным пониманием... Чего-то большего, чем он пока может понять. Это не чудо магии, не чудо Утопии: сама жизнь приоткрывает ему краешек бытия, и вершина творяшейся магии не в Многогранниках, склянках и книгах.
- Только тебе не нужно чудо. Ты сама и есть чудо. Просто еще не знаешь.
Это не предмет для дискуссий. Он не знает, как показать ей, как поделиться, как объяснить, но здесь и сейчас она - единственная истина, и губы её горячи как сердце Земли, и остается только единственное, неизменно новое мгновение.

+2

20

Не проиграет?
Откуда такая уверенность? Менху видят Линии и умеют следовать им… Что он прочел в своих линиях? Если свою победу – что ж… Еще хуже. Как можно победить, если заранее уверен в успехе? Как заставить себя бороться до последней капли крови, не щадя ни себя, ни близких, если ты считаешь, что уже победил… А иначе не выстоять, не вырвать у судьбы чуда… Он противоречил сам себе, он говорил взаимоисключающие вещи, отчаявшийся безумец, в чьих расширенных зрачках она увидела звезды, но это ведь морок – он снова говорил совсем не то, что на самом деле имел в виду, поняла Мария, он вовсе не спорил с ней, им попросту не о чем было спорить. Ведь он представления не имел, что это значит – касаться звезд и сплетать из их света сети, а ей никогда не прочесть того, что он видит в изгибах стеблей и тел, степной иерофант, держащий в руках судьбу всего города и ее судьбу…
На миг Мария задохнулась, опаленная чужим теплом на своих губах.
Секунды становятся вязкими, словно степной мед, и величаво стучат в ушах, нехотя повинуясь ударам сердца, заливают горячей сладостью пылающее лицо. Он посмел, он все-таки посмел, как будто так и надо, как будто он имеет на это право, как будто ничего нет естественней – целовать Марию Каину, назвав ее чудом и даже не объяснив, что имеет в виду.
Через несколько мгновений это закончится, и тогда… Тогда будет что-то. Она пока не знает, что именно, и остается все меньше времени, чтобы решить…
Это прекращается не раньше, чем кончается дыхание, и время словно срывается с цепи, наверстывая свое.
Элементарные приличия требовали влепить нахалу такую пощечину, чтобы алый след пылал еще неделю. Но это они уже, кажется, проходили. Кроме того, те же приличия вообще не допускали ни малейшей возможности ее нахождения здесь, сейчас, с ним, а потому приличия шли к черту.
Тонкая рука скользнула вверх по колючей шерсти и стиснула ворот замызганного свитера так, что побелели пальцы.
– У тебя десять секунд, – выдохнула Мария, ощущая локтем размеренное биение живого, теплого, дышащего…
– Чтобы назвать причину… – оттянутый воротник открывал загорелую, словно из меди отлитую ключицу, а ниже золотились – боже! – тонкие колечки волос. Мария отчаянно запрокинула голову, что значило – встретить взгляд штормовых, отливающих зеленью и синевой глаз, но это было легче, и это было правильнее, и только так оставался хотя бы призрачный шанс, что он не поймет ее неверно и не брякнет снова что-нибудь несусветное…
– Не расцарапать тебе за это лицо.

0

21

И надо признать, даже в такой момент она поставила его в тупик. Немного, на мгновение, но все-таки, все-таки. Хорошо, что не надо было отвечать на слова, по крайней мере, всерьез.
- Ни в чем себе не отказывай, - вселенная стремительно сужалась к здесь-и-сейчас, прошлое и будущее теряли значение, а настоящее сводились к ощущениям, разум затрагивающим лишь опосредованно. Теплота кожи под ладонью, буря в серых глазах, невысказанные слова и слова, за которыми прячется молчание. Он её не любил - незнакомую женщину с мечтами цвета крови, он её даже не желал - ни раньше, ни - почти - сейчас, с её напуганным взглядом и туманными речами о том, что он с трудом мог понять, но вместе с тем понимал слишком хорошо. Разум говорил, что есть поведение благородное, правильное и единственно подобающее, и разум шел к черту.
Это желание не идет от тела. Оно не дурманит разум, не мешает контролю, и дай она только знак, только намекни на намерение уйти - или остаться, выгнав его с импровизированной кровати, просто не желая идти по ночному городу, или потребовать у него сопровождение до Горнов - сделал бы. Отпустил, уступил, проводил. Не настаивал. Повел себя так, как приличия велят достойному мужчине вести себя с достойной юной дамой
Он не может ручаться с уверенностью - чужая душа потемки, душа женщины - вдвойне загадочна, а эта конкретная женщина и вовсе любого с ума сведет, но если они правда хотя бы немного думают на одном языке, не так невыносимо  грядущее одиночество, как это тянущееся ожидание.
...целуя снова, он подхватывает её на руки.

+1

22

Скажи он иначе, начни оправдываться… Каков шанс, что на этот раз она сумела бы понять его слова правильно, не придав иного, чуждого смысла, привычного и ложного? Она и сейчас не была уверена, что он хотел этим сказать. Понимать не обязательно. Главное – верить.
Слишком многих в окружении понимала она достаточно хорошо, чтобы видеть границы их силы и слабости, чтобы легко суметь предсказать, в какой момент осадит коня назад верный рыцарь, и какой дракон обратит его в бегство. О да, она верила в них, и прекрасно видела пределы этой веры. А Бурах – он не мог предложить ей ничего, кроме этого своего «не проиграю», необоснованного и необъяснимого. Можно либо верить ему слепо, без надежды разобраться в причинах такой уверенности и дать ей свою оценку, либо не верить. И Мария уже знала, что выбирает.
Ее законы не имели власти в мире Степи. Ее логика рассыпалась в пепел перед лицом иной правды. Все, что ей оставалось – принять его слова буквально. Не выводить выводов, что Бурах бросает ей вызов, не предполагать, будто он чувствует вину, но не может устоять перед ее чарами, а просто… Просто принять, что он разрешает ей… что? В чем может отказать себе наследница Алой Нины, стоящая на пороге славы, когда еще шаг – и весь мир будет у ее ног?
Всего на несколько мгновений, но Мария все же опередила его, подавшись вперед и бескомпромиссно прильнув к горячим губам.
Отрываясь от земли, Каина чувствовала, как стучит, струится жизнь под ее рукой – в напрягшейся от усилия груди, в упругой жилке на шее, оттесняя ненадолго алую тьму, подступавшую с каждым днем все ближе и уже дышавшую ей в лицо пугающей вечностью.
Сейчас она жива. У нее пока есть немного времени. Совсем немного, и оно утекало сквозь пальцы, выскальзывая вслед за мягкими кудрями, в которые зарылась ее ладонь.

0


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №87. С тобой я буду до зари.