Мор. Утопия

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №81. Свет разума, тьма времен.


Письмо №81. Свет разума, тьма времен.

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

1. Имена участников эпизода: Артемий Бурах, Андрей Стаматин
2. Место и время: 5 лет после fin_utop
3. События: новый Город. Древние мифы.

0

2

Время течет над Степью подобно утреннему туману, оставляя после себя лишь капли росы на тонких стеблях твири. Время безгласно, бесплотно, молочно-белыми нитями струится оно сквозь пальцы, чтобы растаять бесследно, чтобы вернуться снова. Время всегда возвращается, земля всегда неизменна, травы поют свою песню, и год тянется час, а минута иссякает вечно. Травы просыпаются, входят в силу, снова засыпают, но даже под январским снегом они поют свои тихие песни, а земля вторит им, зябко касаясь холодных до белизны ручьев.
Когда-то все было иначе. Время было иным, когда с оглушительным грохотом обрушились на плоть Степи снаряды, когда беспощадное пламя выжгло гной, оставляя на месте ран вечные, уродливые рубцы, под которыми бессильно, задыхаясь, ворочалось темное, гнилое, задохнувшееся. Время кончалось, когда он шел к стоянке одонгов, когда шагнул к старшему, нож ему протягивая. Когда на колено опустился, надеясь хотя бы кровью смыть непоправимое, утешить стонущую от боли Степь, успокоить гневно гудящих степняков, не дать им пойти к палаткам горожан, новую кровь пролить.
Нож был занесен и кровь была пролита. Суок звала его из темноты, алая с серым, иссушенная, разрываемая голодом на части. Она приняла его жертву, она приняла его кровь.
К новому цветению трав даже шрам от удара ножом затянулся бесследно.
Он жил среди одонгов, знал их язык и их линии, направлял их, просил Суок от них и просил Бодхо для них, обращался к Степи хлебом и обращался к Степи кровью, своей и чужой, зная, что просьба получи ответ. Голос Суок он слышал всегда, не замолкающий, не удаляющийся, темный, полный гнева, скорби и жажды.
Она ненавидела новый город. Для исцеления она желала покоя, а люди не покидали её обезображенной плоти, смотрели на нее, ходили по ней, пускали по ней поезда, тащили новых, чужих людей, тащили знания, строили над ней, возвышались над ней, летали над ней.
«Человек укрощает Стихию» - рекла Алая Хозяйка, и жители нового города не боялись Степи. Не боялись нанимать одонгов в свой город, не боялись доверять им невеликие свои стада. Не раз и не два стоял он перед мужчинами нового города, слушая их гневные крики, сетования, требования и мольбы. Не было больше известного им Уклада, не держали слово черви, не стелила тропинки под ноги добрая Мать Бодхо.
Гнев её копится, собирается, четыре дня или четыре года, ей едино.
Долгий стон пронзает ночную Степь, радостно стонет Суок, и в голосе её пропадает скрип, скрежет, грохот, крики людей, взрыв, рев пламени...
Не доберется до нового города ночной поезд. И люди — по крайней мере, в здравом уме — не доберутся.

+2

3

Поезд из Столицы не пришел.  С  последней станции, которую отделял от Утопии семичасовой перегон, еще сутки назад  была выслана телеграмма, но с тех  пор ни поезда, ни вестей от него.  Ждали продовольствие, ждали медикаменты, топливо. Ждали людей.
Несколько месяцев назад локомотив  сошел с рельсов всего в  десятке километров  от старой Станции, но тогда все было понятно - разросшаяся трава разрушала пути. 
Пропажи тоже случались. Бывало, пропадали люди, пропадали быки.  Младший Влад снова и снова обещал Марии наладить отношения со степняками, ругался с Червями, ругался с изредка появлявшимся в окрестностях Города Бурахом, но все повторялось снова и снова. И все же это было объяснимо: Червей Андрей давно подозревал в людоедстве, а быков степняки просто считали своими всех без исключения.   А в этот раз… 
Запасы таяли неумолимо, в том числе и запасы топлива, но к вечеру Андрей не выдержал, вывел биплан из ангара и поднял в воздух.
Проплыли под крылом улицы и башни Утопии, пустырь на месте прежнего Города, Старая Станция. 
Как было тогда?
« - Сегодня, сейчас же! – орал Андрей, размахивая кулаком перед мордой согнувшегося в страхе Червя.
Глухонемой Гугун прятал глаза, но все равно его мычание, махание лапами и раскачивание туловища явно означали «Нет».
И хрипловатый голос Грифа.
-  Ты не серчай на него, архитехтур. Он знает. Раз нельзя поезд пускать, значит нельзя. Степь не  велит»
Степь.  Она стелилась внизу бесконечная и пустая. Травы шевелились под ветром, как будто шкура огромного  зверя.  Ложились в низинах белые лоскуты вечернего тумана .  Только двойная серебристая линия железнодорожных путей рассекала ее неумолимая как мысль.  И ничего. Ни следа  большого состава – два локомотива, пассажирский вагон и шесть грузовых, цистерна с топливом.  Корова языком слизнула.  Или так оно и было? Огромная корова из степняцких сказок. 
Подле  узенького  ручейка, чахлого притока  заболоченной  Глотки мерцало оранжевое пятнышко одинокого костра.  Степняцкие стоянки обычно были более многочисленными.  Это конечно мог оказаться Червь-одиночка, собиратель или просто отшельник, но это мог быть кто-то из пропавшего поезда.
Андрей нашел проплешинку, где трава была пониже и посадил биплан,  несмотря на полумрак и не самую лучшую полосу посадка удалась вполне прилично. За пару лет он приручил капризную машинку.   Спрыгнув на землю, Андрей зашагал по направлению к костру.
Трава к середине лета разрослась почти по пояс,  цепляла за ноги,  метелки особенно высокого ковыля лезли в лицо.  И присутствие кого-то или чего-то - древнего, первобытного, чуждого, - едва Андрей ступил на землю, стало отчетливо ощутимым. Ощутимым и гнетущим.  Но Андрей не позволил ему сбить себя с толку и упрямо шел вперед, хотя после полета, ему казалось, что он не идет даже, а ползет.
Наконец среди травы замаячили очертания юрты.  Значит, собиратель. Может быть, с Невестой. Давно Андрею не приходилось видеть обольстительных травяных плясуний.  Червь,  так Червь. Андрею и Червя сейчас нашлось бы сейчас  о чем расспросить.  Он проверил ножи и двинулся к юрте.  Но когда он подошел ближе, навстречу ему поднялся не Червь, а человек.

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-10-11 20:07:30)

+1

4

Торжество Суок не утихает вопреки обычному, не уходит в недра земли, не тает в шепоте трав. Она вмешалась сама, не исторгая из плоти своей малых големов, не касаясь во снах своих верных, не навевая дурман и беспамятство на врагов своих. Не было такого на памяти старших из одонгов, и дедов их, и дедов их дедов. Там, где исполосовали плоть Степи страшные шрамы, ослабла воля Бодхо, вырвалась на свободу Суок темная, яростная, голодная, и вместе с сиянием нового города обратно ширится тень её неутолимой жажды.
Когда небо разрывает рев моторов, пастухи даже головы не поднимают. Проклятый архитектор сотни раз пролетал над их землями, и сейчас его присутствие никого уже не удивит и не напугает. Он ищет поезд, ищет пропавших людей и пропавший товар. Интересно, на что похож гнев Суок с высоты его полета?
Интересно, каково было бы увидеть с безопасного расстояния, как она, темная, неудержимая, всепоглощающая, поглощает осквернителей?
Биплан идет на посадку совсем неподалеку. Верно, вовсе обезумел архитектор, остатки чутья и страха потерял. Неужто не орет ничто ему дурным голосом, не требует назад повернуть, на крылья свои опереться и отправится назад, к залитому солнцем городу?
Помнит, что вышедшего к юрте без оружия и угроз гостя не прогонят и не убьют. Думает, что знает законы.
Приветствием ему становится короткий кивок. Разговоры заводить с горожанами степнякам не с руки. Не о чем.

+1

5

Может быть, это было особое везение,  хотя стоило ли сегодня вообще  говорить о везении, но если кто-то мог объяснить,  что произошло с поездом, то это человек, к которому вывел Андрея случай. 
Артемий Бурах поднялся  на ноги от костра, словно из густой степной травы вырос, подсвеченная пламенем,  его фигура  черным силуэтом обозначилась на фоне вечернего неба. 
Андрей давно не видел его, переговоры со степняками обычно вел Влад.  Бураху должно быть едва миновало тридцать, но бесстрастное лицо, потемневшее от ветра и солнца с четко проступившими морщинами,  могло бы принадлежать пятидесятилетнему.
Когда-то он  был соперником и противником. Был врагом. И если бы победил, без всякой жалости уничтожил бы все, что было  дорого Утопистам.  Но Данковский оказался сильнее, или хитрее, или просто более везучим.  И, наверное, именно это позволило Андрею сохранить  симпатию и уважение, которые завоевал сын Исидора Бураха за время их недолгого знакомства. 
Уважение, подкрепленное еще и тем, как степняк принял свою утрату. Тем, что выжил и выстоял, хотя некоторое время в Городе его считали погибшим. Тем, что не присоединился к сопротивлению. Встань он во главе мятежников, прижать  их к ногтю было бы куда  сложнее. 
Бурах бесстрастно кивнул и, не обронив ни слова, снова сел к огню, точно незваного гостя и не существовало больше.
- Здравствуй, Бурах, - сказал Андрей, подходя ближе. -  Поговорить хочу. Позволишь присесть?
К степняцким кострам не принято приходить без угощения, но у Андрея все равно ничего не было, да и вряд ли ждали от него строгого соблюдения традиций.
Вдруг подумалось, не преувеличивает ли Андрей покорность степняка судьбе?  И еще, что против Бураха с ножами-то так легко не выйдет, как против Червя-собирателя.

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-10-13 11:32:07)

+1

6

- Садись, раз пришел, - он окинул гостя спокойным взглядом с ног до головы, ничего нового снова не нашел и вернулся к наблюдению за костром. Ничего хорошего Андрей Стаматин принести в Степь не мог, но от него, по крайней мере, не так несло страхом и виной, как от злосчастного дважды предателя, сына Бооса. - Говори, раз пришел за этим.
Другие всегда мнутся и ждут, пока разговор начнет кто-то другой. Начинают говорить, чуть понимажая голос. Не любят и не умеют просить, но до смерти боятся возвращения с пустыми руками. Всегда знают, что у убитого Уклада за убийц приходят просить.
Этот будет не таков. Стаматин вины не знает, правым себя считает до самой глубины души, ему свое желание важнее любого закона.
Интересно. Ох, как интересно, и даже не понять так сразу - то ли это чужое любопытство, как раньше чужим был гнев и ожидание, а то ли и свое.
В котелке закипает отвар. Когда сон разделяешь с Суок, в явь вернуться получается не сразу.
И не всегда.

+1

7

Андрей сел у костра. Потрескивал сухой хворост в огне,  вспыхивая алым, а потом рассыпаясь серым пеплом.  Булькал в котелке отвар, тянуло тяжелым травяным дурманом. Странно, Андрей-то считал, что твирь еще не вызрела.  Бурах снова сидел молча и неподвижно, только из-за пляшущих отблесков пламени порой казалось, что лицо его искажает гримаса. Светлая радужка глаз отливала неестественно желтым, или это была игра света и тени?
И вообще Андрей начинал понимать, почему каждый раз после переговоров с Бурахом  Влад запирается у себя в комнате с бутылочкой чего-нибудь покрепче. Ну, Андрея так легко не проймешь, он один из архитекторов Стаматиных, их с братом строения пронзают ткань реальности и заставляют иначе течь время.  Эта звериная степная мистика его не напугает.
- Если ты не слышал, вчера в Город должен был прийти поезд из Столицы, - негромко заговорил он.  –  Его до сих пор нет. Там были люди, продовольствие, медикаменты. Вообще-то там были товары, какие вы сами охотно покупаете. 
По сравнению с огромной, хитроумно устроенной машиной, какой был Проект Быков,  отношения с коренными степняками откатились на много десятилетий назад, когда первые крошечные поселения жителей империи появились в северной Степи и начался примитивный, натуральный обмен товарами.  И все же даже этот скудный товарообмен был важен для Утопии, да ,похоже и для степняков. Так или иначе, они привыкли  к некоторым благам цивилизации и обходится без них не хотели, а в Утопии были постоянные проблемы с продовольствием.
Солнце Город любило, но Земля не подчинялась Алой Хозяйке. Сады и оранжереи со временем должны были  обеспечить  город почти полностью, однако ускорить их рост Мария не могла. Один слегка экзальтированный агроном обещал вывести, «воспитать» как он выражался, пшеницу, вызревающую в здешних суровых условиях. Только и садов и пшеницы оставалось ждать еще несколько лет, несмотря на самоотверженный труд горожан. И они сами могли бы разводить коров, пастбищ им и степнякам хватило бы, если бы Черви не воровали стада. 
- Вообще-то я искал хоть какие-то следы. И, - Андрей пожал плечами,  - ничего. Может, ты что-нибудь знаешь?
Знаешь, наверняка знаешь, шаман. Вот скажешь ли?

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-10-13 22:41:07)

0

8

Он глиняной плошкой зачерпывает отвар, держит её на ладони, смотрит в огонь, слушает гостя незваного. Слова важны, но важнее до, то до них. Ритм и глубина шагов по незнакомой земле. Дыхание, когда он осматривается - замедлившееся, а потом резкое, поверхностное, злое. Слова - голос негромкий, речи не напрямую, самого себя в путы просьб и приказов не загоняет, с каждого слова может вдруг встать и уйти.
Только не встанет и не уйдет. Внешность-то, может, и другая, но суть неизменна: Степь забрала что-то, что принадлежит новому городу. Он ведь создан из сырьевого придатка, из посредника между Укладом и Столицей, и не в пять лет воссоздан будет с нуля независимым, всемогущим и прекрасным. Каждый упущенный день до сих пор отзывается им неделями отставания.
- Чтобы ваши поезда не слышать, надо оглохнуть, ослепнуть и уйти дальше в Степь, не слышать, как сотрясается земля, - он зло, оскалившись, усмехается. Замолкает. Пьет. Горячее, густое, горькое обжигает изнутри, огненными нитями тянется вниз по горлу, отзывается острым в затылке и под веками. Горечь приносит бодрость, наполняет мышцы жизнью и силой, заставляет биться быстрее сердце.
- И этот мы слышали. Глубокие раны оставил он на плоти Степи. Особенно когда взорвался локомотив.
Он поднимается, разминает плечи, хрустит шеей, выпрямляется во весь рост.
- Идем, архитектор. Проведу тебя к нему, если не побоишься.

+2

9

Бурах склонился к костру, зачерпывая глиняной пиалой травяное свое варево.  Пламя взметнулось вверх, осветив его лицо, и  нет, не померещилось,  радужка глаз  и в самом деле отливала яркой желтизной.  Пил он медленно, тяжело глотал,  и Андрей уже перестал ждать ответа. Думал, так и будет степняк молчать, будто и нет никого рядом.
Но тот вдруг глянул исподлобья прямо в глаза, заговорил, а потом поднялся на ноги  так стремительно, что Андрей невольно потянулся к ножу, показалось, что Бурах вот-вот нападет. Но тот только потянулся и повел плечами, похожий на большого опасного зверя.
- Конечно, я хочу посмотреть, - сказал Андрей. -  Покажи мне.  Пожалуйста, - он добавил последнее слово, стараясь,  чтобы это звучало не просьбой, а обычной вежливостью. В конце концов, Бурах не был дикарем, несколько лет проучился в Столице.  Андрей вспомнил о странной дружбе степняка с Данковским. Ведь не найти на свете двух более не похожих людей, и каждому, казалось бы, сама судьба велела другого ненавидеть.  И все же, даже разойдясь в главном, помогали друг другу до последнего.
Андрей шел вслед за Бурахом, шагавшим легко и быстро. В траве вдруг обнаружилась тропка. Не было больше цепляющих ноги стеблей, едва проходимой плотной зеленой стены, но густой запах твири дурманил почти по-осеннему, заставляя сердце тяжело стучать в груди, а мысли путаться.
Взорвался локомотив. Что это значит? Паровозный котел не выдержал? И если они смогут дойти туда пешком, почему Андрей ничего не видел с неба?  И где люди? Взорвался котел, состав мог сойти с рельсов, перевернулись вагоны. Могла взорваться цистерна с топливом. И все же неужели ни одного выжившего? 
Куда Бурах его на самом деле ведет и зачем?  Почему решил помочь? Насколько Андрей помнил, Бурах лгал редко, так что поезд и в самом деле покажет.   А что будет потом?

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-10-20 21:50:11)

+1

10

Архитектор забавно говорил. Словно животное успокаивал: большое, злое, неразумное. Или с Червем беседу вести пытался, для которого чем проще - тем больше шансов на понимание.
Городские, а тем более столичные "цивилизованные люди" редко могли осознать простой факт: Черви разговаривали с ними на языке, к которому не были приспособлены их тела. Когда твоя гортань не может совладать с половиной требуемых звуков, носители языка сторонятся, а фактическая нужда в нем возникает раза два-три в год, немудрено не слишком-то увлекаться. Впрочем, знание это интуитивное, заложенное в каждого человека на уровне инстинктов: если это не говорит на моем языке, не следует моим законам, не дает понять себя, значит оно – чужое, опасное, значит, не стоит ставить его с собой наравне. Диким, странным, низшим назвать непонятное – самое что ни на есть для человека естественное поведение, будь он хоть трижды гений Утопии.
Тропинка ложится под ноги, ровная, широкая, чтобы прошел гость городской, не споткнувшись, да сапог не замарав. А ведь решит он, что всегда она здесь есть, протоптанная десятками ног, день за днем, среди густой, нетронутой травы. Вон, идет позади – шаг уверенный, дышит ровно, с беседами не лезет. Не понимает, что такое ему показать можно, что с крылатой игрушки видеть нельзя. И хорошо, что не спрашивает – тут ведь пока не увидишь, и сказать нечего.
А когда видишь – слова кончаются.
Рельсы растянуты и искручены, словно бы правый дернули вниз, левый – вверх, натянули, сжали – и отпустили на прежнее место, когда состав уже падал, когда раскрывалась чудовищная дыра,  а огромные и неповоротливые металлические конструкции подобно стальным пальцам впивались в плоть Степи, оставляя чудовищные шрамы. Сверху их не увидишь теперь – твирь вперемешку с простой травой проросла густо, скрывая единым ковром и ровную землю, и длинные, рваные ямы.
Судя по сдавленному ругательству позади, на одну из них архитектор все-таки налетел. Интересно, заметит? Сообразит, что странно выглядит по правую руку холм — его уж можно разглядеть, а если напрячься — и сообразить, что не было его никогда видно из окон поездов.

+1

11

Время вело себя странно, терялось в сонном шепоте трав, таяло в густеющих сумерках. Скорее всего шли они минут десять,  но Андрей не поручился бы, может и все тридцать.  Одинаковая, тихо шевелящаяся под ветром  Степь, ровный шум шагов, чуть не убаюкивали, вводили в транс и очнулся Андрей только когда, запнувшись,  едва  не влетел в широкую спину идущего впереди Бураха.
Ровную до того тропку пересекали  глубокие рытвины. Среди серой пыльной глины и сухой травы что-то тускло металлически поблескивало, но в полумраке было видно плохо.
Андрей был человеком города и никаким особым чутьем, свойственным людям, проводящим много времени наедине с природой,  не обладал. Не умел читать звериных троп или предсказывать погоду по едва уловимым изменениям в движении облаков и полету птиц.  Но вот особенности местного ландшафта изучил неплохо.  И оглядевшись уже не затуманенным дремой, ясным взглядом понял, что что-то тут не так. Совсем не так.
- Что это такое, Бурах? Что это, черт подери, такое?  - едва выговорил он, вглядываясь в очертания, маячившего впереди холма. 
Ответ сам выплывал, как будто из того бурого сумрака впереди.  И вместе с ним вскипали в груди отчаяние и злость. Злость на ту неоформленную, предначальную силу, которая все эти годы стояла у Андрея на пути и перед которой сам он со всем своим мастерством и своей невероятной дерзостью все равно оказывался бессилен.
Андрей уставился на Бураха, злясь и на него тоже, и недоумевая, как  человек, так же как и он, наделенный разумом и речью,  видевший творения рук человеческих и сам, в своем мастерстве,  способный сотворить порядок из хаоса,  мог найти в себе сродство к этой дремучей силе.

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-10-28 23:31:38)

+1

12

Смутное, неосознанное, неясное восхищение сжимает его сердце, заставляя гордо поднимать голову, туманя взгляд, отзываясь в его ровном, тяжелом дыхании. Все они, бахвалящиеся своими невеликими чудесами, забывают в великой своей гордыне, на что опираются, с чего кормятся, из чьих даров творят свои бунты, свои сокровища. Верят, что вечна земля под ногами, что вода из реки не иссякнет без причин... как оно там? А, да. Без причин научно обоснованных и различимых. Слепые котята, уверенные в своей всесокрушающей учености, что глупость и ересь - искать живое в том, что наукой признано мертвым.
- Закон - величина абстрактная, так? Абстрактные величины не могут ударить в ответ, когда ты смеешься, когда ты попираешь их. Они для того и созданы, чтобы доказывать их несовершенство.
Он делает шаг ближе. Еще, еще и еще, и пылающий в недрах Суок огонь отзывается в нем, и пролитая кровь, и отнятая жизнь, и разрушенные творения рук человеческих, и все это касается его тяжелым, низким стоном, заставляя чувствовать себя беспомощным перед гневом до-человеческой силы. Глупцом надо быть, чтобы считать её "на своей стороне", или себя - способным постичь её.
- Это твой поезд, архитектор. Твои товары, твое продовольствие и твои люди. Ты ведь их искал?
Они там, бесспорно. Сокрушенные, смятые, словно отброшенный и скомканный лист бумаги. Большей частью - в глубине, поверхности остались лишь два вагона, сплюснутые вместе, укрытые землей в причудливом подобии священного кургана. И чем ближе он ведет архитектора, тем больше понимает: это не только голос Суок наполняет воздух тяжелым звоном и ощущением непоправимого. Откуда-то от холма звучит неразборчивая, негромкая, но явно человеческая речь.

+1

13

Недоумение сменилось отчаянием.  Отчаяние сдавило Андрею грудь, затопило волной, у которой был горький привкус степных трав. И когда Андрей вынырнул из этой  горькой волны, место отчаяния заняли  ярость, упрямство и гордость.  Он зашагал быстрее  и на склоне чудовищного холма догнал Бураха и пошел с ним вровень,  заглядывая в лицо.   
- Ты думаешь, я смеюсь над Законом? Нет, Бурах, не верно. Я слишком хорошо с ним знаком, чтобы смеяться.  Я не смеюсь, я борюсь с ним каждый миг жизни. Каждое наше с братом творение – это выигранная битва.  И я всегда помню  - если я ошибусь, мною же построенное здание обрушится на меня тысячей обломков и навеки погребет под собой.
Странная усмешка то вспыхивала, то гасла на губах степняка, зрачки расплывались черными провалами.  Теперь  он показался Андрею совершенно безумным.  Та Бездна, что поглотила поезд,  точно так же безжалостно пожирала разум Бураха.   Имели ли слова Андрея  хоть какой-то смысл для него? Что вообще руководило степняком? Какие стремления? Какие желания? Зачем он привел Андрея сюда? 
Андрей хотел уже задать вопрос вслух, но вдруг уловил едва слышные голоса. Они звучали не то с другого склона холма, не то даже изнутри его. Глухие, едва различимые, но Андрею показалось, что слышит он не степняцкий гортанный говор, а привычную речь.
Он осекся на полуслове и начал быстро подниматься, комья земли вместе с корнями травы полетели из-под ног.  Когда-нибудь они сумеют обуздать и эту стихию. Эту жадную беспощадную бездну.  А пока он попытается исправить, то, что может исправить. И готов драться за это зубами и когтями. Впрочем, ножи и кастет послужат куда лучше, если кому-нибудь придет в голову ему мешать.

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-11-04 14:58:52)

0

14

Большинство из них были уже внизу, зажатые в безжалостных тисках из железа, земли и крови. Возможно, еще живые, но обреченные умереть с минуты на минуту от недостатка кислорода и чудовищных ран. Суок возжелала крови, и не было ни единого шанса, чтобы рвавшийся металл не разрезал плоть, не разрывал на части тела, не заставлял саму жизнь выплескиваться навстречу жадной, темной, первобытной силе.
Ему не интересны слова о Законе и о том, чем несчастный архитектор считает свои поступки. Внизу, у подножия холма, еще дышат люди. Живые люди, насколько можно остаться живым после подобного ужаса. Он идет быстрее, с легкостью обгоняя непривычного к степным дорогам горожанина, скрывая от него свое лицо, не показывая внезапного и пугающего сомнения. Как могли люди, обычные, городские люди пережить гнев Суок, обрушившийся в самом сердце её владений на них, спящих, беззащитных и ничтожных? Он должен видеть, должен понять.
Женщина сидит на земле, шепчет отрывистые слова, и одного взгляда хватает, чтобы понять: рассудок покинул её, бездна Суок отражается в её глазах, слова срываются с её губ гортанным хрипом, он видела то, холодное, черное, крови полное, и не совладала с ним. Сможет ли понять архитектор, что милосердней отдать её Укладу, что среди других людей не найдет она понимания?
Беда не в ней.
Мужчина сидит на земле, глядя на свои руки, исцарапанные в кровь, с изломанными ногтями. Слезы застыли на его лице, дорогой костюм изорван в дохлые тряпки, но когда он поднимает голову навстречу звуку шагов, в его взгляде еще есть разум, пусть даже и сокрушенный скорбью, потрясением и физической болью. Но этого не может быть, не должно быть.

+2

15

Вместе с Бурахом поднялся Андрей на вершину холма и в первый миг окаменел.  Захотелось трусливо зажмурить глаза, или ущипнуть себя за руку и проснуться от кошмарного сна.
Степь распахнула огромную пасть. Распахнула и захлопнула, перемолов и поглотив и железнодорожные пути, и поезд, и людей.  Только кровавые ошметки торчали наружу, как между зубов, среди громадных валунов и оскалившихся рельсов, твердых пластов глины.  Вечернего света хватало, чтобы все детали выделялись  ясно и жутко, только тени казались чернее.   Искореженные вагоны, окровавленные человеческие тела,  разверстые раны, обломки костей и металла. Лишь две целых, странно нетронутых фигуры замерли на склонах воронки, как крошки прилипают к губам неопрятного едока.
Андрей поборол накатившую было тошноту и, стараясь не думать что там, внизу, внутри, возможно тоже кто-то еще жив, и что им помочь, скорее всего, уже невозможно, бросился к выжившим.
Сперва, женщина, это ее голос привлек его сюда. Андрей опустился перед ней на одно колено, коснулся плеча.  Женщина отпрянула, издав странный пронзительный вскрик больше похожий на визг испуганного животного. Судя по движениям, она не была ранена, просто обезумела от испуга. Он отпустил ее, и она тут же отползла в сторону и снова застыла, не сводя с Андрея глаз, странно светлых на грязном лице.  Бормотание ее стало совсем невнятным, но агрессивным. Перепачканное глиной и кровью лицо исказила хищная гримаса.
- Елена, не надо, успокойся, -  сорванный хриплый голос заставил Андрея обернуться.
Второй из выживших, мужчина, был таким же оборванным, исцарапанным  и грязным, как и обезумевшая, но глаза его, окаймленные красным, измученные, смотрели удивительно ясно.
-Осторожнее, - негромко сказал он. - Я пытался поговорить с ней, а она меня укусила. А вы… Кажется, один из Стаматиных, да?
- Андрей Стаматин, - кивнул Андрей. -  Я искал поезд, и я вас вытащу отсюда.
Мужчина вежливо склонил голову и даже протянул для рукопожатия исцарапанную руку с содранными ногтями, но поморщившись от боли уронил ее на колено. 
- Лев Савин. Магистр истории, этнограф.
Злая усмешка судьбы. Савина привлекли сюда вовсе не чудеса Утопии, он ехал собирать степные легенды. Что ж, кажется, Степь щедро предоставила ему материал для изучения. Но для книжного червя он держался удивительно хорошо.  И этой своей способностью сохранять интеллигентные манеры, даже будучи измазанным кровью с ног до головы, смертельно перепуганным и измучанным, он напомнил Андрею Данковского. 
- Вы ранены?
- Ушибы, царапины. А вот нога… С ней что-то очень скверное, кажется.
Андрей перевел взгляд на его ноги. Правая, несмотря на растерзанную штанину, казалась всего лишь исцарапанной.  С левой было куда хуже, вывернутая под неестественным углом и зажатая в тисках каменных «зубов».  Даже не ясно, как и подступиться.
-  Почти не чувствую ее сейчас.  Все пытался вытащить, но потерял сознание. Не понимаю сколько пролежал.  Сколько сейчас времени?
- Около  девяти вечера,  - машинально ответил Андрей, лихорадочно размышляя. Надо срочно отправить Савина и эту, Елену,  в город. И вызвать подмогу, попытаться спасти еще что-то или кого-то. Но, сперва, помощь требовалась Савину.
В биплане осталась аптечка.  Довольно скудная, но там было обезболивающее  и  бинты.   Только до биплана  больше получаса ходьбы. И, Андрей вдруг осознал, что не был так уж уверен, что легко вспомнит дорогу.
- А мои часы совершенно всмятку, - рассеянно проговорил Савин.
- Это ничего. Что-нибудь придумаем.
Андрей зло посмотрел на Бураха. Тот по-прежнему стоял на вершине холма и взирал на них с самодовольством гиганта наблюдающего возню муравьев. 
- Ты, кажется, когда-то был врачом. Поможешь? Или, может быть, собираешься добить?
Андрей отдавал себе отчет, что скорее всего с Бурахом придется драться.  Он смерил степняка взглядом. Наверняка, у того тоже есть нож. «Пятьдесят на пятьдесят, вот что, - решил Андрей. – Либо он меня, либо я его. Пятьдесят процентов, это лучше чем ничего».

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-11-08 20:06:16)

+2

16

Он застыл, неподвижный, безгласный, незрячий.
Он слушал.
Он чувствовал, как касается его рук дыхание Суок, как гневно и тяжело смотрит она на осквернителей. Она желала поглотить их, не оставив миру и воспоминаний, вместе с жизнью отобрав у чужаков прошлое и будущее, знакомства, дружбу, достижения. Само право их имен быть в мире, саму возможность их лиц оставаться в людской памяти.
Что-то изменилось. Что-то пошло не так, и страх медленно крался к его сердцу ледяной змеей, потому что что-то единственно важное пошло не так, а он не мог даже осознать, что.
Не уделяя внимания Андрею и его ненормально, отвратительно живому собеседнику, он направился к безумной. В её глазах, в её сбившемся дыхании, в её неразборчивом шепоте он слышал эхо той бездны, что сомкнулась вокруг него годы назад. Он был готов, он знал Суок, он спускался на пути мертвых, причащался таинств и слышал духов. Для нее же, меньше недели назад покинувшей цивилизацию, потрясение оказалось непосильным.
Он опустился рядом с ней на колено, говоря мягко, ласково, словно с больным животным. Не утруждался говорить на знакомом ей языке - все равно разумом она не поняла бы ничего, а телом... тело чувствовало силу, тело чувствовало безопасность, и страх, и пустоту, и снова страх, наполняющий её изнутри, разрывающий, не помещающийся в её рассудок, не помещающийся в её сердце, невыносимый...
Спи, Младшая. Она больше не сердится. Ты нам больше не чужая.
Его ладонь коснулась её волос - спутанных, перепачканных землей, подпаленных. Должно быть, к концу пути она мечтала о горячем душе, мягкой широкой кровати и хорошем столе с удобным стулом для работы. Теперь эти мечты в прошлом. Любые мечты в прошлом.
Спи, Младшая. Мы защитим тебя. Мы примем тебя.
Она закрывает глаза послушно, словно ребенок. Позволяет ему уложить себя на жесткую землю, сворачивается, закрываясь от зла вокруг, всхлипывает и засыпает в единое мгновение. С хорошенького личика сон равно стирает безумие, страх и усталость, она выглядит юной и спокойной, словно бы не было этих событий, словно бы она все еще спит на узкой полке в купе, ожидая прибытия в город своей мечты.
Он поднимается, оборачивается и смотрит на архитектора. Его спутник, словно в издевательство над всем происходящим, был задет безо всякой угрозы для жизни. Максимум, что ему грозит на настоящий момент - несколько недель в гипсе с регулярным приемом обезболивающих. Конечно, если он сможет выбраться отсюда живым, если Стаматин найдет свой биплан, если они смогут подняться в воздух...
- Я обещал привести тебя к поезду, - говорит он хрипло и зло, чувствуя в своем голосе ложь. - Я обещал привести тебя к твоим людям. Он здесь, ты здесь, я исполнил свое слово. Что дела мне до вас теперь?
Он говорит, но слова не идут от сердца.
Ты был врачом
Тот, который был врачом, был убит ударом собственного ножа, кровь его ушла Суок, душа его ушла Суок, служение его отдано Суок до последнего его часа, и нет ему другой цели, и нет ему другой воли.
Женщину взять на плечо, унести к стоянке, обогреть, а этих - оставить в Степи. Пусть ищет Стаматин способ освободить своего знакомца, а после - разыскивает биплан, без дорог, путаясь в густой траве, неспособный разглядеть путь, беспомощный...
довольно
Он смотрит на раненого, он хочет уйти, но в этом желании ложь, а любая ложь ядом жжет его изнутри. Он стоит, решаясь, не понимая.
Впервые за годы не понимая.

+2

17

Не удостоив Андрея ответом, Бурах начал спускаться по склону.  Движения его были неторопливыми, почти расслабленными.  Зная, как обманчива может быть такая медлительность, Андрей незаметно нащупал за голенищем нож. Его трясло от напряжения,  но обнаружил  он это только, когда его подбросило как ударом электричества, всего лишь от того, что Савин подергал его за рукав.
- А этот человек… Кто он такой? Он ведь из местных?
- Да, - коротко ответил Андрей,  но  заметив, как загорелись интересом потускневшие от боли и усталости глаза ученого, быстро прошептал. - Не вздумайте с ним заговорить. Оставьте это мне.   
Бурах опустился на землю, перед замершей в страхе женщиной.  Если он собирался свернуть ей шею, то Андрей ничего не успел бы сделать.  Но степняк просто гладил ее по голове, как маленького ребенка, и  она успокоилась, затихла и доверчиво льнула к его руке, а потом свернувшись калачиком уснула. Уснула прямо на краю едва не поглотившей ее пропасти.  И тогда Бурах обернулся к ним.
Слова его были холодны и злы. Темный плывущий взгляд, казалось,  видел Андрея и Савина уже мертвыми,  уже взятыми беспощадной силой, которая дышала рядом.  Это животное дыхание, жадное влажное, ощущалось  кожей, кровью, самыми костями.  Внутри вдруг завыла липкая тоска и страх. Что почувствует брат, когда земля засыпет Андрею ноздри, а каменные челюсти начнут перемалывать ребра?
И как животное отчаянно бьется, ища спасения, Андрей впился взглядом в лицо Бураха.  И с удивлением, увидел, почуял в хриплом голосе степняка, во всем его крепко сбитом теле сомнение. Может быть, эта жуткая бездна только что сожрала что-то важное и у него внутри, и теперь он обнаружил потерю. А может наоборот оставила лишнее.  Но чем бы ни было это сомнение вызвано, Андрей вцепился в него акульей хваткой.
-   Поздравляю, Бурах. Слово свое ты сдержал. И даже не замарав рук, преуспел гораздо больше, чем твои юные друзья, которые регулярно досаждают нам, развлекаясь с динамитом и тротилом.  Город ожидают несколько недель голода. Не говоря уж о потерях, которые возместить невозможно.  Я не так уж плохо ориентируюсь в степи, но в данном случае…  Как ты оцениваешь мои шансы отыскать дорогу к биплану?  Даже, если нас не дожует  по дороге твоя…
Андрей кивнул в сторону зияющей земляной пасти.  Погибни он в Городе, его дух жил бы вечно в сияющих улицах, рос бы вместе с Утопией, вместе с нею покинул бы земные пределы.   Но эта каменная  пасть сожрет целиком, в этом Андрей не сомневался.  Он хотел было сказать Бураху «твоя ручная зверушка», но  это было бы неверно. Это Бурах был ее слугой и рабом, сейчас Андрей уверился в этом окончательно.
Он сам служил силе не менее могучей и требовательной. И все же, не столь беспощадной. Тех, кто оказывался недостаточно дерзок или недостаточно силен, Утопия могла  сжечь дотла, но гораздо чаще просто отбрасывала прочь, в обыденность и безвестность.  И у тех, кого она  призывала,  на самом деле всегда был миг выбора.   А был ли выбор у Бураха или его судьба и служение были предопределены рождением, так же как предопределена была расплата  за поражение?
И еще,  Утопии не нужны были безвольные и безумные рабы.
-  Этому человеку нужна помощь врача, -  Андрей старался дышать ровнее, что бы дрожь, от которой никак не удавалось избавиться, не слышалась в голосе. -  Женщине нужна горячая еда и теплая постель. Но мы не твои друзья. У тебя действительно нет никакой причины оставаться здесь дольше и помогать нам.  Или у тебя просто нет выбора уйти или остаться, Бурах. Я не знаю.
Может быть, надо было просто попросить, но умение склонять голову и смиренно просить, никогда не было сильной стороной Андрея.

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-11-14 22:06:38)

+2

18

Ты.
ты
тытытытытыты

Он что, слеп?
Нет, он просто так мыслит. Как и вся его Утопия, Андрей мыслит личностями. Видя, что происходящее вокруг не во власти ничьей, кроме глубокой, изначальной, темной силы, он все равно повторил "ты" добрый десяток раз. Ты привел. Ты сделал. Ты доволен. Это "ты" - его единственное оружие здесь, его единственный щит, его единственный шанс поставить между Ею и собой что-то знакомое, понятное и живое. Потому, что стоять между могут равно стена и мост. Потому что Андрею нужен кто-то, кто закроет его от тьмы, подаст руку и выведет к свету. К ослепительному, невыносимому сиянию Утопии.
- Почему ты боишься дать ему говорить? - он усмехается, глядя в глаза столичному гостю. Сначала усмехается.
это хороший человек. Он не враг. На его руках нет крови. В нем нет оскорбления.
- Женщина остается. Мы позаботимся о ней. У нее будет еда и будет постель. Что до вас...
Он подходит ближе, оттесняет архитектора и опускается на одно колено перед каменной ловушкой.
если бы не пришла помощь, что бы его ждало? Медленная смерть от истощения в обществе обезумевшей спутницы, с мертвеющей ногой, которую он скоро перестал чувствовать... И ведь эта нога до сих пор может его убить.
- У тебя есть с собой вода? - он насколько может, осматривает ногу под каменной плитой. Если этот человек лежит здесь несколько часов, то может быть. больше шансов выжить у него в принципе без ноги. Если повезет - мгновенная смерть от токсического шока и отравления продуктами распада, если не очень - почечная недостаточность и смерть за два-три дня, намного более тяжелая. Он хмуро скалится. - Хотя едва ли поможет. Он лежит почти полдня. В лучшем случае, останется без ноги.

0

19

Кажется, Андрею  удалось достучаться до Бураха. А может просто ослабло действие зелья, которое тот так щедро вливал в себя у костра.  Но отстраненность и неподвижность черт, придававшая степняку вид безумца уходила. Он пытливо вглядывался в лицо Савина, и взгляд этот все больше походил на взгляд врача осматривающего пациента.  Ученый, же и степняку был готов протянуть руку и вежливо представиться. Но до этого не дошло.
Бурах осмотрел ногу, а когда заговорил,  итак бледный Савин, побелел еще больше, разводы грязи и крови проступили на его лице черными пятнами.  Андрей сердито сжал кулаки. Надеялся ведь, что все окажется не так плохо.  Поймавшая Савина в капкан каменная плита была слишком массивная, чтобы они даже вдвоем  Бурахом могли сдвинуть ее с места.
- Мы подведем под камень пару рычагов и сможем приподнять, - хмуро произнес он, добавив про себя «если это понадобится».   
Там, в яме среди всего прочего, он заметил выломанные из перегородок стальные поручни. Искореженные, но они сгодятся. При мысли, что за ними придется спускаться в окровавленную земляную пасть,  внутри все леденело. Но, если бы  понадобилось, Андрей это сделал бы.
Он достал из кармана куртки небольшую плоскую флягу и протянул Бураху. Фляга была почти полна, Андрей уже успел убедиться, что твирин не лучший спутник в полетах.
- Здесь кое-что покрепче.  А в биплане есть пара бутылок воды и аптечка. Там… не знаю точно что.  Бинты. Обезболивающее. Этот человек должен выжить.
Он сказал это не только Бураху, но и Савину и себе самому.

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-11-19 13:14:22)

0

20

- Подними эту плиту, и ты дашь ему быструю, легкую смерть.
Он скалится, раздосадованный внезапной наивностью архитектора. Поднять плиту, влить в рот 'чего покрепче', спасти и увезти... Дурья башка. Даже если бы дело было в чистом, давно убитом людьми поле, этот план был бы нежизнеспособен.
- В пережатую часть не поступает новая кровь, а старая не уходит. Продукты распада не выводятся, кислород не поступает. Плоть воспаляется, травит сама себя. Как только ты уберешь преграду, свежая кровь вытолкнет всю ядовитую гнилую дрянь дальше, к сердцу, легким и почкам. Шок, отравление, смерть - в лучшем случае. Если справится сердце, удар придется на почки. Смерть от острой почечной недостаточности долгая, болезненная, но шансы выжить сохраняются до самого конца. Небольшой. Его можно увеличить, если наложить жгут, дать обильное питье, обложить ногу холодом и еще до освобождения начать давать ему курс общеукрепляющих пилюль. Подозреваю, ничего из этого у тебя нет.
Веревка при себе уж точно есть всегда. На полторы ладони от границы каменной плиты, затянуть жгут, еще виток, затянуть снова.
- Что же до твоего биплана и аптечки, могу предложить тебе несколько прекрасных вариантов. Ты идешь через Степь один. Я оставляю вас здесь вдвоем. Мы оставляем здесь его одного. Какой тебя больше устроит?
Воля Суок непредсказуема. Надо признать, он не чувствует вокруг никакой угрозы, словно бы весь темный, ненасытный гнев исчез, оставив только теплую, благодарную сытость. Он почти уверен, что решись Андрей добираться до своего... транспортного средства, он бы нашел дорогу, проделал нужный путь и выбрался живым. Почти. Но сам Андрей этого не знает, и едва ли его отвага настолько граничит с безрассудством.
- Можно рискнуть. Навязать несколько жгутов, вытащить его и попытаться выбраться отсюда. Это риск. Цена - жизнь. Можно не рисковать. Отсечь зараженную часть, чтобы не рисковать сердцем и мозгом. Выбор ваш, мне безразличен этот человек.

+1

21

«Я не врач, а архитектор» готов был огрызнуться Андрей, но заговорил Савин.
Тем лучше.  Решать следовало Савину, это была его жизнь, его тело, его будущее. Если бы он запаниковал, Андрей принял бы решение за него, но в тихом голосе ученого,  несмотря на дрожь и волнение, чувствовалась сила.
Удивительно. Город привлекал многих, по сути, он жил за счет текущих к нему со всего мира сил, ресурсов, идей. За счет новых людей.  Конечно,  встречались среди них шарлатаны, и скептики, и откровенные безумцы.  Но снова и снова Утопия призывала к себе именно таких как Савин. Отважных, стойких, ни перед чем не робеющих, верящих в себя и в свое дело.  Савина пока что не интересовал Город Чудес сам по себе, но Андрей был уверен, что рано или поздно тот присоединиться к Марии. «Если останется жив» невольно добавил он про себя.
-   Сколько займет дорога до Города? - спросил Савин.
-   Три часа полета.  И еще надо добраться до биплана. Мы шли минут сорок, может больше, но вас придется нести, так что больше часа.
Савин кивнул, и, проигнорировав предостережение Андрея, за что невозможно было его винить, обратился к Бураху.
- Вы?..  Простите.  Вы степняк, но у вас речь образованного человека. Вы врач?
Андрей очень хорошо знал – любое искусство в чем-то сродни греху. Когда человек поднимается в мастерстве на некую высоту, обратной дороги у него нет.  Какие бы страшные вещи он не творил со своим телом и духом, он останется мастером.  Даже если у него станут дрожать руки - останется взгляд, даже если он ослепнет - останется мысль.   И прислушиваясь к слабому голосу ученого, Андрей не сводил взгляда со степняка. И руки и глаза у Бураха были в порядке. 
-  Шансов спасти ногу в любом случае почти никаких, правда?  Вы сможете… - тут Савин все-таки сбился, сглотнул, вздохнул глубоко, но продолжил так же спокойно,  –  сделать все что нужно?
Андрей невольно передернул плечами. Если Бурах собирался оперировать, то делать это нужно было как можно скорее. Северным летом сумерки сгущались медленно, и все же свет был уже совсем скверным, а через полчаса  стемнеет окончательно.
Происходящее напоминало страшный сон.  Не дурманный травяной бред, как по дороге сюда, не концентрированный пробирающий до холодного пота кошмар, как  когда он заглянул в кровавую яму поглотившую поезд.  Теперь это был вязкий тягостный переполненный подробностями сон, который насылает нечистая совесть или больной желудок.
Подавив желание ущипнуть себя как следует за руку, Андрей спросил:
- Какая тебе нужна помощь?

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-11-20 09:13:17)

0

22

Все, что нужно. Какая расплывчатая величина.
- Ножом, - он говорит зло, насмехаясь. - В сумерках. Без анестезии. С одной флягой алкоголя. Увидишь согласного на это врача - плюнь ему в лицо. Это та же смерть, чуть медленнее, но не менее чудовищная. Не обольщайся.
Он не обращается ни к кому конкретно. Пилы под рукой нет, а ножом ковырять кость - бессмысленно, болезненно и долго. Конечно, можно отделить по суставу, все ниже колена, оставив несчастного без шансов когда-нибудь нормально ходить хотя бы с протезом, зато гарантированно живым... Если ему будет сильно нужна такая жизнь.
Он знает решение. То, которое и в голову не придет Стаматину или этому столичному красавцу - просто потому, что сама идея лежит вне сферы их представлений о мире. Просто не знает пока, как сделать лучше, правильнее. Пальцы двигаются ниже жгута, прощупывая, вслушиваясь... Глаза здесь только помешают, сплетение линий плоти лучше открывается рукам, особенно когда не отвлекает недоумение на изможденном лице столичного гостя. Его друзей сожрали и перелопатили, его спутницу свели с ума, сам он страдает от боли, напуган, изможден, его перспективы чудовищны, и он чертовски хорошо держится, но даже у самых сильных есть предел, и он сейчас отчаянно близко.
- Кость сохранить не получится. Нет инструментов. Но можно попытаться свести потери к минимуму. В городе есть врачи, механики, кто там еще... кто-то из них может придумать, как подстроить к оставшимся мышцам искусственный ее аналог. В Столице раньше практиковал протезист, Люшнин, у него было несколько идей в эту сторону. Возможно, ты еще будешь ходить сам.
Возможно, Суок желала не этого. Возможно, этот человек должен был умереть здесь, медленной, мучительной и страшной смертью. Но тогда Суок не привела бы сюда его, последнего из владеющих равно знаниями городов и тайнами Линий.
Конечно, если она не испытывает этим человеком его верность.
-  Больно не будет, - он стягивает жгуты, разрезает истрепанную ткань. – Сначала не будет. Ты, если хочешь помочь, отойди и проследи, чтобы женщина не смогла вмешаться. Происходящее может её потревожить.
Сейчас не нужны ни жертвы, ни предварительные ритуалы. Само это место полно силой, само это место – правильное.
- Не смотри, - говорит он спокойно, пока пальцы опускаются под наколенник, отстраняют мышцы, проходят под мениск, отсоединяют кость и двигаются вниз. Боли не будет, крови не будет, плоть пропустит лишнее и сойдется, успокоенная, нетронутая…
Он оставляет столько плоти, сколько может. Только когда под пальцами начинает грязной тяжестью отзываться некроз – раньше, намного раньше, чем он думал при первом взгляде - один резкий удар ножа отделяет умершее от еще живого. Это тоже не больно, это будет не больно, пока плоть хранит память о руках, пока плоть знает, что все правильно…
Крови нет.

0

23

Андрей не сразу понял, что собирается делать Бурах, но перевел дух от облегчения, что не придется ассистировать при операции.  Кинул быстрый взгляд на женщину, та мирно спала. Не похоже было, что бы что-то могло ее потревожить и все же Андрей, отойдя чуть в сторону, встал между нею и Савиным. 
Летний ветер летел над степью.  И его дыхание, теплое, полное сладкого запаха разогретых за день трав, было удивительно мирным. Неправильно мирным рядом с чудовищной братской могилой.  Он заревет по-другому взрезаемый винтом биплана и это будет хорошо. Какие бы тяжелые дни не ждали Город Чудес. 
Андрей перевел взгляд на Бураха.  Тот взял нож только, чтобы освободить искалеченную ногу от порванной штанины, а потом отложил в сторону.   Его руки медленно скользили по воспаленной коже, глаза были прикрыты, а на лице  - ни злобы, ни безумия,  только вдохновенная сосредоточенность.  И вечернего света было довольно, чтобы Андрей все же увидел как пальцы Бураха, темные на фоне бледной кожи, медленно погружаются в больную плоть. Без крови, без боли.
Савин оперся на руки, и устало склонил  голову к плечу. На его лице блестели капли пота, грудь тяжело вздымалась, то ли от волнения, то ли от начинающейся лихорадки, но боли он, похоже, в самом деле, не испытывал. 
Это была та грань, где мастерство и искусство переходит в чудо, тончайшее и до мельчайшей доли просчитанное.  И неужели это позволяет творить та же дикая, беспорядочная  сила, что только что в безжалостной ярости поглотила десятки человеческих жизней, обратила в хаос сотни, тысячи идей, возможностей, планов?  Поверить было трудно, невозможно.
Бурах нахмурился, под его руками  что-то отчетливо всхлипнуло. Андрей поморщился,  отвел глаза.  И едва успел заметить мелькнувшую тень.  Женщина двигалась неожиданно быстро, в несколько прыжков, миновав Андрея и приблизившись к Савину с Бурахом.  Андрей метнулся за ней, в последний миг ухватил за локоть. Она, даже не вскрикнула, зарычала. И выкрутилась бы из захвата, если бы Андрею не удалось подсечь ее ногой под колено.  Они оба повалились на землю.
Она сопротивлялась, билась  в его руках с яростью дикого зверя.  Андрей подгреб ее под себя, навалился сверху, поражаясь неожиданной в таком хрупком теле силе, и, наконец, просто оседлал ее бедра и прижал руки к земле.  Будь его противник мужчиной, Андрей ударил бы его по лицу, но он просто склонился над ней и негромко проговорил:
- Ну-ка, угомонись! 
Женщина тут же вскинула голову  и попыталась укусить. Мелкие белые зубы клацнули у самой щеки.
- Отпусти меня, - вдруг прошипела она, и кажется, это были первые ее внятные слова.  – Отпусти меня, убийца.  И его отпусти.
Андрей фыркнул, стараясь не задумываться, кто или что обращалось к нему устами Елены. Может ему мерещилось, а может и нет, в полумраке ее глаза отливали звериной желтизной. И его веса и силы едва хватало, чтобы не давать ей двигаться.  Надо говорить, подумал Андрей, все что угодно, только бы отвлечь ее и дать Бураху спокойно закончить.
- Убийца? Я? По сравнению с тем, что здесь недавно произошло, я невинный младенец. А что касается твоего степняка, так я его не держу. Просто, похоже, он все-таки предпочитает оставаться человеком. 
Женщина яростно выгнулась и снова попыталась укусить его.  Волосы, должно быть прежде мягкие и рыжие,  слиплись от грязи и обрамляли ее лицо как змеи Медузы Горгоны.
Елена, вдруг мелькнуло в памяти, Елена Лейнер. Сестра доктора.  Сходство черт тут же стало столь очевидным, что Андрей удивился, как не вспомнил раньше.  Те же тонко вылепленные черты, нос с едва заметной горбинкой, острый подбородок.  И как он теперь сможет оставить ее здесь? Что скажет Лейнеру? Что дело, которым они живут, иногда требует слишком дорогих жертв?

Отредактировано Андрей Стаматин (2013-11-25 00:06:08)

+2

24

Как раньше, как после, как всегда, его место было – между.
Менху явились, чтобы встать между Городом и Укладом, встать надежным мостом и несокрушимой стеной, говорить на двух языках, хранить в сердце две истины, равно протягивать руки двум непоправимо разным сторонам. Величайшее таинство для них обращалось точной наукой, но даже к простейшим из действий нельзя было относиться иначе, чем к глубочайшему из таинств. А потом одна из его рук опустела. Он не нарушил закон, он не предал свое слово, он не отпускал, он не отрекался, только все это было зря, только однажды там, где был сжатый кулак, осталась лишь культя, а за другую руку тянули, выворачивая, ломая, пригибая к искалеченной земле.
Глядя на свои руки, он усмехнулся почти с отвращением. Человек, чью плоть рассекли его пальцы, будет жить. Столичные доктора сделают для него протез, и он будет ходить. Это жизнь, спасенная и в самом общем смысле, и в уровне существования, почти полноценная, для его ситуации – наиболее полноценная из всех возможных вариантов. Такие вещи становятся поводом для гордости любого врача. А он не чувствует ничего. Только ковыряется где-то внутри что-то острое, угловатое, со вкусом железа и запахом крови.
Своего внезапного пациента он оставляет сразу же. Ни слова поддержки, ни комментариев и пояснений. Как только больная плоть отсекается от здоровой, его обязательства завершены, а что дальше – не его дело. Его дело сейчас вырывается из надежной хватки Стаматина, перепуганная до дрожи, слышащая больше других, но еще не различающая слов.
- Все хорошо, - он отстраняет архитектора довольно грубым жестом, сам перехватывает взметнувшуюся в явном намерении ударить руку, грубым жестом берет женщину за подбородок. Поворачивает к себе, смотри ей в глаза. – Успокойся, Младшая. Её гнев не коснется тебя.
Женщина боится. Она, услышавшая ярость Суок, оглушенная Её гневом, увидев, почуяв, почувствовав, что сила Её обращается на исцеление одного из тех, кого должно было покарать, что могла подумать? Святотатство. Оскорбление. То, за чем последует еще большая кара.
- Все хорошо, - повторяет он уже мягче. Она смотрит с яростью, со страхом, с болью, она напугана до дрожи снова, но еще не все потеряно. – Ты уйдешь. Будешь в безопасности. Будешь спать, будешь слышать и понимать.
Не отрывая взгляда от глаз Младшей, он чуть повышает голос, вспоминает, как говорить, чтобы точно понимали люди нового города.
- Займись своим другом. Я помогу вам добраться до биплана. Но не больше.

0

25

Разъяренная фурия, которую Андрею едва  удавалось удержать на месте, тут же присмирела в руках Бураха. И не потому, что тот был сильнее.  Степняк был ей теперь родичем, куда ближе, чем ждавший в Городе брат.
- Елена Лейнер, - пробормотал Андрей.  Не громко, но женщина должны была услышать. Ее лицо даже не дрогнуло. Возможно, Елена Лейнер уже была мертва.
Он подошел к Савину, склонился над ним. Искалеченная нога не выглядела кровавыми ошметками, как можно было бы ожидать.  И все же, вид обмякшей плоти, скорее похожей на аккуратно разделанный кусок мяса, чем на человеческое тело, вызывал тошноту.
Савин был очень бледен.  Его потемневшие, лихорадочные глаза метались, взглядывая то на обрубок ноги, то на Андрея, то  на чернеющий в вечерней тени провал.  Сперва, просто растерянный,  или даже оглушенный, Савин, только теперь начинал понимать, что с ним произошло.  Зашарил руками по земле, пытаясь найти опору, не зная, как справиться со своим новым, обездоленным, беспомощным телом.
Андрей плотно сжал губы и отвел взгляд.  Вынести вид открытой раны, он мог, но он не хотел сопереживать Савину, не желал даже догадываться, что тот может чувствовать.
- Я отнесу вас к биплану, и мы вернемся в город. Там вы сможете отдохнуть.
Возвращение внезапно стало казаться вовсе не желанным. Тяжелые слова, что предстоит произнести. Горькие вести,  которые он принесет в Утопию.  Предстоящие безрадостные  недели, когда придется отложить в сторону чертежи и макеты и поддерживать не дух города, а его тело.
Дрожащие ладони легли ему на плечи.  Савин неловко завозился, пытаясь приподняться.
- Держитесь крепче - проговорил Андрей, подхватывая его под колени и вставая.  Безвольный обрубок левой ноги шлепнул по бедру.  Савин послушно сцепил руки, и подтянулся, стараясь не слишком давить Андрею на шею.
- Вам удобно? - спросил он. Вежливый тон не испортил даже слабый сорванный голос. -  Простите, я, наверное, не слишком легкий.  К счастью, никогда не страдал лишним весом.
- Вы удивительно отважный человек, Савин, - невольно улыбнулся Андрей.
Они двинулись по тропе, прочь от земляной пасти.  Елена пошла за ними.  Не обратив внимания на протоптанную дорожку, она брела по траве, порой запиналась и отставала, потом снова нагоняла. Слышно было, как она напевает себе под нос, разговаривая с оплетающими ее руки стеблями трав, будто безумная степная Офелия.  Савин затих. Может - уснул, а может - потерял сознание. Тем лучше для него.
Бурах шагал впереди, неслышно и безмолвно. Андрей шел за ним. Усталость и телесная и душевная делала все происходящее нереальным:  тяжесть чужого тела,  шелест и шепот трав и пение Елены, вид кровавой пасти Земли и еще яркую в памяти картину – пальцы, погружающиеся в живую плоть.  Что-то важное вертелось на языке, хотело быть высказанным.
- Если бы в этом поезде оказался кто-то, кто был дорог тебе?  - вдруг спросил Андрей, неожиданно для самого себя. - И не говори, что ты потерял все. Ты не выглядишь человеком, у которого не осталось ничего  светлого ни в душе, ни в сердце.
Трудно было представить  человека более не подходящего для подобных бесед.  Андрею никогда не было особого дела до чужих судеб. Но слова должны были быть сказаны и они были сказаны.  Андрей даже на мгновение задумался, не оказался ли и он сам,  в точности как Бурах, лишь орудием надмирных сил ему пока что не ясных и не подвластных.

+1

26

Младшая успокоилась, доверчивая словно дитя и так же чистая разумом и духом. Её взгляд полнился недоумением, словно бы она слышала вдалеке знакомую песню, но не могла узнать ни слов, ни даже языка.
Они и в самом деле пели. Травы, пропитанная кровью земля, все еще дрожащий застывшим криком воздух, и даже металл перекрученных рельс сплетали свои голоса, окружая их странную процессию словно бы сетью из песни, сотен голосов и неуловимых движений. Младшая понимала все, зачарованная этим новым миром, обретшая втройне против утраченного, по-своему счастливая. Никогда больше у неё не будет тревог, никогда больше она не узнает сжигающего душу огня. К добру ли? Он не знал ответа.
Хотелось знать, что чувствует второй. Андрею хоть над ухом скачи, не заметит, но столичный гость еще имеет все шансы. Именно сейчас, на грани между жизнью и смертью, рассудком и безумием, вне правил и вне известного, он мог услышать эти голоса, ощутить их – и может быть, потом, уже в новом городе, что-то понять…
Но как же откровенно незряч этот архитектор. Его не-знание, не-понимание выглядит демонстративным, осознанным и продуманным. В его мире люди измеряются светом в сердце, дружбой и чувствами. Даже чужака, встреченного в другом мире и в другой норме знаний, он хочет вписать в свои привычные рамки, понять своими, привычными словами. Иным он уже не будет, тому нет ни причин, ни сопутствующих обстоятельств. Тратить на него объяснения – пустое. 
- Я слышу их рядом с нами. Буду слышать еще долгие недели. А когда моя жизнь придет к окончанию, уйду туда же, куда уходят они. Это не та разлука, о которой стоит тревожиться.
Его слова – полуправда, но не та ложь, что заставляет протестовать все внутри. Слишком многое придется объяснять, а здесь и сейчас, когда Стаматин держит в своих руках жизнь другого человека, у него не будет времени сесть, остановиться и понять. Желания такого у него не будет никогда, но это сейчас второстепенно.
- Вот, - он кивает в сторону темного силуэта биплана, отлично заметного с легкой возвышенности, на которой они стоят. Здесь Андрей же сможет дойти и сам, а ему пора к костру, накормить и напоить Младшую, дать ей сон, а потом отвести дальше, к старшим и более мудрым. Уж здесь-то его долг окончен, несомненно.
- Тебе нужна помощь? Сможешь сам подняться в воздух?

+1

27

Горячее желание схватить степняка за грудки и хорошенько встряхнуть, потухло так же быстро как вспыхнуло. Андрей не мог этого сделать, по тысяче причин, начиная с беспомощного Савина, от тяжести которого уже начинало ломить спину.
- Тех, кто ехал  на этом поезде и тех, кто поедут на следующих, - резко выдохнул он,  -  позвала Утопия, никто из них не захотел бы уйти к твоим богам.  Или кто они для тебя, эти степные силы?  Неужели ты думаешь, эти люди обретут там мир и покой? Нет. А те, кто достаточно силен духом, туда и не отправятся.
Но как бы ни был зол, Андрей, пожалуй, не стал бы так говорить, если бы не помнил, как вдохновение озарило лицо степняка, когда тот оперировал Савина.  Если бы не верил, хоть толику, что его слова могут быть услышаны и поняты. И если бы не верил всей душой, что лучшее, что может случиться с человеком - это стать частью Города Чудес. Неужели и Бурах верит точно так же, что высшее благо  - быть поглощенным темной силой Степи?   Не доставало ни времени, ни сил, чтобы всерьез размышлять об этом.  И была еще Елена, сестра доктора Лейнера. Нет. С этим Андрей ничего не мог сделать. Ничего. Только рассказать ее брату всю правду.
Он готов был уже развернуться и зашагать к биплану, но оставалось еще одно.  По всему выходило, что по итогам этого тягостного, страшного вечера, Андрей, как бы ни бесился, оставался у Бураха в долгу.
Возможно, прежде он не обратил бы на это внимания.  Людям искусства подобное было не свойственно,  они  не стесняясь брали, и не считаясь отдавали, не думая ни о справедливости, ни о долге.  Тонкой бухгалтерии взаимных услуг и  отложенных счетов Андрей научился, общаясь с Грифом и ему подобными, в чьем мире она играла важную, иногда решающую роль.
Так что Андрей по-прежнему стоял, повел занемевшими плечами,  Савин очнулся и крепче сжал руки, так что держать его стало легче. 
- Я теперь тебе многим обязан, Бурах,- наконец произнес он, - а я не забываю своих долгов. Если понадоблюсь, меня найти не трудно. Ну а пока что, прощай. И… Спасибо тебе. 
Пожать степняку руку он не мог, и, может быть, это было и к лучшему, потому что у Андрея не было уверенности, что тот примет рукопожатие.  Так что он склонил голову в знак прощания, развернулся и зашагал к биплану.

Последний отрезок пути показался невыносимо длинным.  Андрей окончательно выбился из сил, невыносимо ныли руки.  Ему казалось, что если он оступится и упадет, то тут же и отключится и проспит неизвестно сколько, так что шагал медленно, но упрямо продвигался вперед.  Наконец изящный крылатый силуэт вырос перед ним на фоне густой синевы вечернего неба.
Тихо ругаясь от усталости и злости, Андрей с трудом втащил Савина в кабину и устроил на пассажирском сидении. Того начало лихорадить, и он, кажется, не совсем понимал, где находится.
- Что это?- пробормотал он, -  Вы слышите? Музыка… Как будто кто-то поет.
- Степь шумит, - хмуро ответил Андрей и плюхнулся на сидение пилота, вытирая испарину со лба, и несколько минут сидел в оцепенении.  По сравнению с первозданной, бескрайней силой  Степи  биплан был, не отличим от малой букашки-однодневки. И все же хрупкий корпус надежно отделил их от волнующегося травяного моря.  Ровный шепот трав прорезал пронзительный вскрик ночной птицы.   Андрей выпрямился, встряхнулся.
– Здесь, бывает, всякое слышится, - сказал он, надевая шлем.
И, протянув Савину второй шлем, начал готовить машину к взлету. Топлива как раз должно было хватить, чтобы дотянуть до Города.

+1


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №81. Свет разума, тьма времен.