Мор. Утопия

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №70. Если я пойду и долиной смертной тени


Письмо №70. Если я пойду и долиной смертной тени

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

1. Имена участников эпизода: Капелла, Виктор.
2. Место и время: Склепы Хозяек. Около шести лет до Второй Вспышки.
3. События: Память причиняет боль - а горе, случается, объединяет...

0

2

Степь цвела.
Это случалось каждую весну - высокие травы прорывались цветами, Невесты плели из них венки и вплетали в волосы, и ветер приносил сладковатый, свежий аромат, наполнял им комнаты. Совсем не то, что цветение твири - легче, мягче, ни у кого не болела голова и не случалось сердечных приступов - просто в Городе старались держать открытыми окна, и выходя утром на работу по гудку даже суровые рабочие, прежде, чем закурить, останавливались и вдыхали полной грудью.
Хорошее время. Совсем не то что в августе, когда воздух звенел и плавился, а горожане мучились мигренями...
Виктория любила такую весну. Степь цвела всего чуть больше недели, и за это время нужно было успеть вдоволь надышаться, и наплестись венков, и наполнить страницы книг цветами, и как следует запомнить, как прекрасно в Степи, когда она полна не только ломкой желтизной выцветших выгоревших трав, но и зеленью, и белизной, и рыжим, и голубым, и пурпуром, и похожа на цветной ковер.
Она вставала чуть не на рассвете, прихватывала с собой бутылку молока и краюху хлеба, и уходила в Степь, потому что волшебное время нельзя пропускать и тратить просто так. Отец то ли понимал, то ли считал, что чем бы дитя не тешилось - лишь бы не тосковало - и настаивал только на одном - чтобы наследница возвращалась не позже половины девятого.
Он даже купил ей часы на шею ради такого дела...
Только Виктория их постоянно забывала, ориентируясь по солнцу и пению дудочек.
Степь цвела. Воздух полнился ароматом и радостными гимнами Невест, которые славили возродившееся солнце - и каждый вечер она, вдоволь нагулявшись, спешила сначала не домой, а на другой, фактически, конец Города с охапкой цветов, прижатой к груди.
Это было ритуалом - носить матери то, чем она жила - рисунки ли, еду ли, свечи ли или неровным детским почерком написанные письма - и она неукоснительно соблюдала его.
На ритуалах строится жизнь.
Сидела на надгробии, болтала ногами, раскладывала цветы так, чтобы они радовали глаз, и рассказывала истории о том, как видела быков, или нашла особенно красивый цветок, или как дела у папы. Она старалась быть веселой - разве матери будет приятно смотреть, как наследница ноет и куксится? - но однажды случился день, когда это не получилось совсем. В тот день она поссорилась с братом - иногда ей казалось, что он ревнует Степь, считая её только своей - и ещё подвернула ногу так, что на неё стало неприятно наступать, и, сидя у огня - на могиле Белой Хозяйки всегда горело пламя - не могла выдавить из себя слова.
Смеяться не хотелось. Говорить не хотелось. И вспоминать, как мама любила белые степные цветы не хотелось тоже - вспоминалось против воли.
Виктория сидела, сердилась на себя и шмыгала носом.
Домой не хотелось идти тоже. Совсем.

+1

3

Который день уже Виктору не спалось.
Весна в Городе - время странное. Снег сходит, и снова пахнет травами. Не так, как летом или осенью, конечно, но запах проснувшейся, только что оттаявшей и не совсем ещё прогревшейся земли вновь возвращал к реальности, в отличие от зимнего безмолвия, когда только и хотелось, что спать, спать, спать... А, когда спать становилось невозможно, можно было словно неживому механизму выполнять рутинную работу, которой у правителя было больше, чем казалось на первый взгляд. Зимой все рассчёты и исследования Виктора однако замирали, из головы, казалось, улетучивались все мысли кроме самых простых, которые помогали чувствовать себя хоть немного живым и отличным от сомнамбулы.
Весна возвращала думам живость, гибкость, возрождала сомнения, мечты и теории, которыми был занят разум младшего Каина на заре его зрелости. Он мог не обманываться в том, почему так происходит. Это всё была Она, знойная как позднее лето и пленительная как тёплая осень. Её приближение он чувствовал весной, Её так мучительно не хватало после зимней стужи. Когда она переставала с ним говорить, оставалось одно: искать её голоса самому, звать её, бежать к ней, пытаться ухватиться за её образ - где бы ни почудился его смутный призрак.
Когда становилось совсем невмоготу, Виктор шёл в склеп Нины, где сворачивался в клубок, словно младенец в утробе матери, на холодном каменном полу.
Он всегда оттягивал этот момент, надеясь, что пройдёт само, и такая блажь оставит его вскоре. Когда становилось ясно, что нет сил гнать горечь и печаль, он отправлялся на прогулку.
Она не любила нежных оранжерейных цветов. Ей нравились дикие, страстные, умело прячущиеся среди степной травы или упрямо пробивающиеся в самом Городе возле зданий. Весной нарвать даже маленький букетик - целый подвиг, но без него Виктор никак не мог прийти к любимой. Конечно, не как в старое время, когда он, прижимая к груди причудливую композицию из алых столичных гардений, лез по карнизу к окнам роскошной квартиры семейства генерала Лилич, чтобы увидеть благосклонную улыбку и получить столь желанный поцелуй.
Сегодняшние цветы были скромнее. У них не было имени, они росли на могилах простолюдин и на склонах берегов рек. Из них плели венки невесты. Их рвали маленькие девочки в подарок матерям и друзьям из соседних дворов. Но для Виктора значили они то же самое, что те памятные гардении много лет назад.
Только сегодня всё было немножко иначе.
Сегодня не один он вспомнил о тех, кто давно ушёл. К склепам Хозяек сейчас ходили, но ходили редко, и можно было не бояться застать у последнего приюта любимой Вавилонское столпотворение. Виктор всегда приходил один и уходил, никого не встретив. Кто, в самом деле, мог в обычный день почтить память Хозяйки? Никто.
Только память жены или матери.
- Здравствуйте.
Почему-то говорить Виктории "ты" Каин не мог. Он не смел обращаться к дочери покойной Светлой как к обычному ребёнку.
Мария спала дома и знать не знала, куда направился её отец. Представить свою дочь пришедшей по доброй воле к склепу Нины Виктор не мог. Она так же отличалась от Виктории, как отличались их матери. Но в одном они были похожи - истинными дочерьми своих матерей были, не было ни единого сомнения, что огонь, горевший в ушедших владычицах, теплился и в их наследницах.
- Приятно удивлён вас здесь видеть. Вы не продрогли?
Руку с цветами Виктор почти неосознанно отвёл за спину.

+1

4

Приближался закат. Небо на западе потихоньку начинало наливаться золотом и пурпуром, а это значило, что скоро придется вставать с нагретого камня и идти прочь. Каждый раз Виктория оттягивала этот момент, как могла. Она любила и отца, и брата, ей всегда было чем заняться в "Сгустке", но на могиле матери всё казалось совсем иным и было совсем по-иному. Здесь пахло молоком и медом. Огонь согревал даже в зимнее вечера, не то что весной. Иногда сердобольные горожане, приходя с какой-нибудь просьбой, оставляли в качестве приношения какую-нибудь еду, и тогда Виктория, ничуть не сомневаясь в правильности своих действий, ломала хлеб на две половинки и щедро плескала в огонь молоко.
Она знала, что мама обязательно поделилась бы, и ничуть не рассердилась бы на неё, и, ужиная поминальными дарами, ничуть не ощущала себя виноватой. Разве маме было бы жалко?..
У склепов всегда было спокойнее, чем где-либо. В других местах ходили люди, все время слышались какие-то лишние звуки, и было беспокойно, радостно или грустно. На берегу же Горхона всегда царило умиротворение и покой - почти как в комнате матери, когда она была жива - и уходить от этого состояния всегда было неприятно.
Словно от залитой солнцем лужайки уходить в темный лес...
Иногда Виктория удивлялась тому, как это никто больше этого не замечает. А иногда думала что это, наверное, потому что здесь в земле спала её мама, а не чья-то ещё, и ей здесь всегда были рады.
Иногда, если закрыть глаза, можно было почувствовать, как она присаживается рядом и мягко гладит по волосам...
После такого открывать глаза совсем не хотелось. И память подкатывала к горлу горячим колючим комком.
Детская память цепкая, хранит мелочи, теряя суть. Виктория помнила, как мать целовала отца, как резала снежинки из бумаги, как варила варенье - так, что в доме дым стоял коромыслом и тазик на плите булькал алой прозрачной жидкостью. Как умела рассказывать сказки. Как застывала с раскрытыми глазами, глядя в никуда.
Это уже не причиняло боли, только будило светлую, тихую грусть.
Человека она заметила только когда он подошел почти вплотную. Вздрогнула, услышав приветствие. Запрокинула голову.
О Каиных отец всегда отзывался очень неприятно. Называл их легкомысленными чернокнижниками и смутьянами без царя в голове. Сама Виктория с ними почти не встречалась, и никогда не призналась бы отцу, что ей очень интересно - а может, они, и правда, волшебники?
Только сейчас стоящий перед ней человек на волшебника был никак не похож. У него были усталые складки у губ и грустные морщинки. А ещё во взгляде была такая глубина чувства, которое она ещё не могла назвать, что Виктория поежилась. Улыбнулась через силу.
- Нет, тепло же, - сказала, и тут же вспомнила про вежливость, которой её так учил отец. - Здравствуйте, правитель.
Конечно, движение руки с букетом она заметила. И не смогла не спросить - ведь не знать хитросплетения родственных связей было просто невозможно, родившись в Городе, и не знать, что младший из старших Каиных тоскует по ушедшей Хозяйке, было невозможно тоже:
- Это для неё?..
Наверное, отец сказал бы. что она бестактна. Виктория только носом хлюпнула от этой мысли.

Отредактировано Виктория Ольгимская мл. (2013-06-04 02:58:18)

0

5

Смущённо демонстрировать девочке букет простых цветов и виновато признаваться Виктор не хотел. Только подтвердил тихо:
- Для неё.
Этого было достаточно.
Виктор на несколько шагов подошёл к Капелле. Самое глупое, что он мог сейчас сделать - торопливо попрощаться и сбежать, скрывшись в холодном склепе Дикой Нины, непонятно почему так названной. Запереться в глухом каменном мешке и снова, как безумному, просидеть там невообразимо долго, не зная, ночь сейчас или день - это страшно. Может быть, поэтому мемориал Виктории не имеет сплошных стен.
Виктория. Одно её имя заставляло трепетать горожан. Наверное, её юная дочь ещё не слышала благоговения, обращённого к ней, но что-то она должна была чувствовать. Её мать была самим милосердием и состраданием. Сильно преувеличены слова о том, что она одна могла накормить сотни жителей Города или исцеляла одним прикосновением своих рук, но доля истины в этом была: тратить деньги на добрые дела Светлая не жалела, да и лечить умела... только в основном душевные болезни. Ею не восхищались, но её почитали. Ей не поклонялись, но любили. Наверное, и сердце младшего из Каиных билось бы чаще при виде неё, не будь отдано навек другой.
- Вам здесь не одиноко? - тихо спросил Виктор, слегка наклоняясь к Капелле. Кажется, они впервые говорили и видели друг друга так близко. Общаться между собой у Каиных и Ольгимских было не принято, вот разве что старший сын Влада иногда шатался возле Горнов, силясь заглянуть в окна Марии, но это, конечно, было не то. Никаких дел с Тяжёлым Владом Георгий и Симон не вели - поддерживали вооружённый нейтралитет, а Виктор и вовсе не совался в жизнь братьев - да и Города вообще.
Это столкновение с представительницей правящей семьи находило, пожалуй, слишком большой отклик в его сознании. Внезапно Виктор подумал, что, быть может, именно дочь Светлой спасёт его от тяжкой маеты, сопровождавшей его вот уже несколько ночей. Каин не задумался, что перед ним всего лишь тоскующий по маме ребёнок - удивительно на неё похожий, и всё же не она.
- Я давно здесь не был, и всё же впервые вижу, чтоб вы пришли.

0

6

Виктория смотрела на Виктора снизу вверх - а они были тезки почти, почему-то ей было от этого одновременно и грустно, и смешно - и не знала толком, что ответить. Как может быть одиноко здесь, у склепов Хозяек, где во всем - их присутствие, сами они? Она помнила, как как-то из любопытства подошла к последнему пристанищу Нины - положить конфету в яркой обертке, посмотреть на серые, сплошные стены, и как зазвенело у неё тогда в ушах, и стало прохладно, не смотря на то, что царил летний полдень. Запахло вечером, звездами и травами, и Виктория поспешила уйти, потому что очень уж непривычным и странным было ощущение нездешнего ветра в волосах. Но оно было.
Нина была.
Она подумала грустно, что, может быть, взрослые ничего такого не чувствуют - не верили же они в Прозрачную Кошку! - но тут же сама себя разверила в этом. Горожане приходили к склепам часто, носили приношения, замирали, словно слыша что-то своё, и, помня, какие у них бывали одухотворенные, светлые лица, Виктория не могла верить, что они ничего не чувствуют.
Может быть, этот человек посчитал, что ничего не ощущает она?
- Садитесь, - сказала она, наконец - задирать голову было неудобно, и она слегка подвинулась по теплому камню. Хлопнула рядом с собой ладошкой. На самом деле нужды освобождать место не было, на ступеньках легко сели бы и трое, и четверо, но это было чем-то вроде вежливости и символа. Приглашение. Настоящее. И продолжила - с первым словом стало легче, и ощущения, наконец, облеклись в плоть и их стало возможным высказать. - Не одиноко. Совсем. Они же тут, совсем рядом, смотрят, слушают, чувствуют. Разве с ними - может быть одиноко?
Она старалась поймать взгляд Каина, заглянуть за мертвенную пелену горя. При виде таких глаз, как у него, в ней пробудилось наследственное, от матери доставшееся, стремление любить, жалеть и защищать.
Только мама знала, как это делать - а она - нет. Но желание было явственным. Почти потребностью.
- Я обычно раньше ухожу, - сказала Виктория на вопрос, и замолчала - не это сейчас занимало ей мысли. Какая разница, почему они не встречались раньше, если теперь - встретились?

0

7

Это она сказала тебе так сделать?
До того, как юная Виктория подвинулась и мягко похлопала по ступеньке рядом с собой, у Каина ещё оставались сомнения о том, как всё будет продолжаться. Всё-таки эта встреча тотально не входила ни в какие из его планов, не вписывалась в привычное размеренное течение дней и не была неотъемлемой деталью редкого личного ритуала посещения покойницы.
Похоже, для Виктории было как-то иначе. Ведь она приходила сюда не скорбеть и не плакать - в самом деле, не может быть ничего хуже для мёртвых Хозяек, чем когда о них горюют, вспоминают без радости. Куда, куда Капелле наполняться мрачными мыслями? Такое дитя, если однажды впустит в себя чёрный росток тьмы, никогда уже не станет прежним. Ведь почему женщины, построившие на своей крови этот город, были так хрупки и слабы на самом деле? Ни при чём здесь бремя и власть, они, может, и имеют значение, но их влияние на сильную личность преувеличено. Просто эти удивительные женщины знали и чувствовали больше: любое движение воздуха вызывало в них живой отклик и находило свой ответ. Они ощущали все перемены во Вселенной, мимо них незамеченным не проходило ни шевеление травы, ни рождение сверхновой. Трепет крыльев мотылька за окном и в то же время - взрыв красного гиганта на другом конце Вселенной одновременно чертили свои линии на сердцах Хозяек, и те уже не могли быть прежними.
Она тебя пугала?
- С ними... кажется, с ними одиноко всегда.
Виктор сел. Коленки почти упёрлись ему в подбородок.
Вообще-то не стоило говорить об этом. Ни с кем. Никогда. Даже намёками. Особенно с нею, впитывающей, как губка, всё вокруг. Как вбирала в себя мать, выжимая затем ещё больше, чем взяла.
Это поймёт, наверное, только добровольный последователь, ни по рождению, ни по принуждению не вынужденный подчиняться - только спутник.
Ты скучаешь по ней?
- Они не только здесь. Они с нами всегда. И везде. Так по крайней мере говорят. Вы часто их встречаете в других местах? Вы, наверное, чаще ходите по городу, чем я.
Она стоит у твоей кровати?
- Хотя лучшего места, чтоб поговорить по душам, пожалуй, и впрямь не найдёшь. Простите, что отвлёк вас. Сам я, наверное, не был бы рад, если б меня прервали. Для такого общения иногда требуется уединение. Скорее всего, это покажется вам ненужной демагогией, но такие наблюдения иногда... помогают.
Ты пытался расчертить огромный лист бумаги и вписать в крохотные окошки все закономерности, по которым является к тебе жена. Ты учитывал даже погоду и положения луны. Не пытайся делать вид, будто сам считаешь всё это глупостью. Как ты смешон, Виктор, свернувшийся в три погибели на ступенях могилы чужой матери брошенный ребёнок.
"Когда вы скажете, я уйду."
Ты хочешь быть такой же, как она?

0

8

Почему-то Капелле очень хотелось взять его за руку.
Странное желание, её саму удивившее, оно пришло незаметно и показалось самой естественной вещью на свете. Может быть, так проявлялось наследственное чутье. А, может быть, это просто инстинкт человеческий - прикосновением разомкнуть чужое горе, показать таким вот простым символом - ты не один.
Конечно, она не стала этого делать. Побоялась, что Каин отдернет ладонь, да и вряд ли ему стало бы легче от такого проявления сочувствия. Хотел ли он вообще, чтобы ему сочувствовали? Или нарочно удалялся от людей сюда, к склепам, чтобы вдоволь упиться своим горем, подумать о нем и прочувствовать его?
- Я не... встречаю, - сказала она с небольшой заминкой. На теплом камне, с весенним ветром в волосах, она чувствовала себя удивительно хорошо, но помнила, что когда-то это было и не так. Мать умерла зимой - давно, Виктории тогда было хорошо если лет пять - и она отлично помнила, как проводила дни и ночи, ища и не находя выхода для глухой тоски. Она ходила в Театр, но представления не приносили привычного успокоения, не дарили ей чуда. Она ходила к склепам и грела руки у огня, но чувствовала только, как мерзнет всё внутри. Она приставала к отцу - ей часто снились тогда душные сны про него, где пахло кровью и порохом - но видела только мертвенную пустоту в его глазах - такую, как сейчас у Виктора. А изменилось всё, когда она начала хлопотать по дому. Когда впервые поставила на огонь кастрюлю и положила туда несколько картофелин. Ей тогда показалось, что кто-то встал сзади, она даже обернулась, но, конечно, никого не увидела. Только какая-то теплая сила направляла её руки, поддерживала, когда она снимала кастрюлю с огня. Ни разу она не обожглась, не порезалась серьезно, хотя для пятилетнего ребенка это было бы нормально. А потом и у склепов она начала ощущать присутствие. Кто-то - мать, но она никогда не решалась думать так открыто - гладил её по волосам, шептал в уши шелестом трав о том, что всё будет хорошо, бросал в глаза горстями солнечные блики. Капелла вообще часто чувствовала её, это молчаливое присутствие, запах молока и меда, но назвать это встречей не могла. Ведь встреча - это когда разговаривают? Встреча - это когда общаются? А они просто были рядом, словно разделенные пологом смерти, и не могли ни поговорить, ни увидеть друг друга. Разве они - встречались? - Я не разговариваю. Она просто - есть. Здесь - всегда. Иногда приходит домой, если должно случиться что-то очень хорошее или очень плохое. Но я никогда её не встречала, как вас или как Мишку. Я просто чувствую, что она рядом.
Она ни с кем не говорила об этом - а стоило ли об этом вообще говорить? - но не ответить на вопрос Каина было невозможно.
Ведь он, наверное, тоже что-то такое чувствовал?
- Вы мне не помешали, - спохватилась она под конец, и улыбнулась улыбкой без одного зуба - последний из молочных выпал недавно и на его месте никак не желал прорасти коренной.

0


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №70. Если я пойду и долиной смертной тени