Мор. Утопия

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №51. Будет досуг, когда вон понесут


Письмо №51. Будет досуг, когда вон понесут

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

1. Имена участников эпизода: Гриф, Мишка
2. Место и время: Через 3 года после финала Смиренников, Кладбище
3. События: Четвертая вспышка

0

2

«Это никогда не кончится».
Прижимая к груди сверток, Мишка проскользнула в полуприкрытые ворота кладбища.
Никого не хотелось видеть, даже Ласку, хотя та наверняка была у себя в сторожке. На улицах вообще никого, считай, не оставалось, все сидели затаившись по домам, кроме патрульных вокруг зараженного Ребра и тех, кто ждал возле Собора. Что происходило в Соборе – непосвященные никогда не узнают, да может оно и к лучшему. Но очень скоро собравшиеся там выйдут к людям и назовут имя спасителя. Как было уже дважды.
Оставаться в вагончике Мишка не могла. Идти к Собору – тем более.
Сначала она хотела сбежать в Степь: переждать, не видеть торжественных и скорбных лиц Смиренников, не слышать пафосных слов Чудотворницы, дарующей смерть как величайшую награду и благо, не знать главного – кто на этот раз.
Потому что не-вы-но-си-мо.
Она даже еды завернула с собой, чтобы уж наверняка вернуться не раньше, чем все закончится. Лучше завтра. Только уйти-то она ушла, а толку… Травы шептали о судьбе, о круговороте жизни, о справедливости какой-то мифической, словно то, что творилось, было правильно и угодно Бодхо. Как будто вот это мучительное, тягучее ожидание – от беды до беды – теперь и есть жизнь.
Мишка не перестала слышать Землю. Только разучилась верить ей. Давно уже. С тех пор, как та обрела новую Хозяйку.
Теперь она понимала, что это значит – быть обманутой. Понимала Катерину.
Присев на пятки перед ее могилой, Мишка раскрыла сверток, достала бутылку и вылила молоко: по дуге, как учила Ласка. На соседнюю – Коменданта – лег разломленный хлеб. Что она теперь могла сказать им, принявшим смерть ради жизни Города, в том числе ради ее маленькой, никому теперь не нужной жизни? Что их смерть ничего не изменила, а лишь дала отсрочку? Что это никогда не кончится, и Суок будет раз за разом поднимать уродливую голову, требуя новую жертву, пока не останется никого, готового заткнуть собой ее жадную пасть?
Лучше молчать.
Мишка обхватила колени руками и ткнулась в них лбом.

0

3

У Собора скорбной немой толпой стояли горожане. Бледные лица, ожидание в глазах - обреченные, надеющиеся на чудодейственное лекарство - они не хлопали в ладоши и не свистели, когда распахнулись тяжелые резные двери и на крыльцо вереницей потянулись мученики. Снежно-белую Анну, на лице которой косметика проступила яркой трагической маской, под руку вела Клара - первую из всех, жертву на заклание. За ними шли остальные - Лара, прячущая запавшие глаза и кутающаяся в шаль, Оспина, лицо которой кроила гримаса немого отвращения, безразличный ко всему Оюн, ссутулившийся, усталый Стах, Юлия, гордо вскинувшая светловолосую голову...
Гриф шел позади всех.
Ну, как шел? Плелся.
Не о том думалось ему, когда склонялся в поклоне перед девчонкой-Самозванкой - впервые не в шутовском, настоящем. Не о том грезилось, когда в глаза её глядел, завороженный - "Голубая, золотая, серебряная - вот какая у тебя будет кровь". Рад был бы первым пойти, жизнь висельника, вора на алтарь не жалко бросить...
Да только ж не дали.
"Жди, Филин, смотри да слушай. Кто злое замыслит - тому спуску не дай. А на алтарь и других хватит. Ты здесь нужен."
Улыбнулась Клара толпе, руки что крылья раскрыла. Анна рядом как кукла фарфоровая стояла, губы только тряслись у неё - мелко так, неприятно...
Сил смотреть не было. Сил вообще уже не было почти, и спрыгнул Филин с крыльца Собора, прочь зашагал. Дело сделано, жертва выбрана, дальше уж пусть сами разбираются, как, когда, и хоронить где. Его дело маленькое - за порядком приглядывать, столичных ревизоров встречать, а мистика да лекарство - не его забота.
На Склады не пошел - холодно там, из Невест старшенькая по весне преставилась, из Невест младшенькая вместе с Червями вглубь Степи ушла - ноги сами прочь понесли, путем знакомым - по рельсам, да к Кладбищу.
Никогда не считал себя Филин сентиментальным. Никогда о мертвых помногу не думал. А к Сабуровым однако каждую неделю наведывался, сидел подолгу, курил. Катерина первая шла, скорбная, тонкая, ко всему уже интерес потерявшая. Когда год назад опять Вспышкой ударило - Александр вслед за ней пошел, сам вызвался...
Скоро будет рядом с ними ещё могилка. Аннушку в землю уложат, отпоют, отмолят, Ласка блаженная цветы ей носить станет...
А над могилами девчонка какая=то сидела. Черноволосая, тощенькая. Носом в коленки упиралась. Побуждение первое - развернуться да уйти. Побуждение второе - наплевать да остаться, сама ж малявка сбежит, как увидит.
Окликать, конечно, не стал. Просто остановился сзади. Прислушался к тишине.

Отредактировано Григорий Филин (2012-07-03 18:11:34)

+1

4

Покачивалась Мишка на пятках, сухими глазами поверх колен куда-то вдаль уставившись. Со стороны посмотреть – задумался человек, да много ли тут надумаешь: сиди и будь благодарна, что такие люди за тебя голову сложат, и поразмысли хорошенько, чем воздать за жертву их, не хлебом же с молоком за жизнь расплачиваться будешь… Только вот забыли ее спросить-то, готова ли она в долги такие влезать. В глаза им смотреть и при этом гадать, кто следующий и скоро ли. И что они почувствуют перед тем, как их порежут на лекарство. И останется ли потом, что похоронить.
Два прошлых раза ходила Мишка к Собору. Сначала – хотела своими глазами увидеть, что за чудо они купили ценой своего несостоявшегося будущего. Через два года – пыталась понять, что они сделали не так. За что.
После третьей вспышки ей приснилась Катерина, единственный раз, бывшая Земляная – несбывшейся. На следующий день Мишка отнесла на кладбище молоко и хлеб и начала избегать встречать Смиренников на улице. Чудотворницу сладкоголосую – ту и вовсе седьмой дорогой обходила, хоть и по иной уже причине. По счастью, дела никому из них не было до ее существования ни малейшего.
Погода в этот раз, будто в насмешку, чудесная выдалась. Солнце спину пригревало, как будто и не стряслось ничего, лето как лето. Правда, тишина стояла непривычная: ни кузнечик не стрекотнет в траве, ни собака не тявкнет у корпусов. Одна твирь вела свои беседы неспешные, но твирь Мишка старалась не слушать. Да разве ж от нее денешься куда, как уши ни затыкай…
Защекотало в носу, и она почесала его об колено. Плакать было бы совсем уж бессмысленно и глупо, она и не станет. На краю зрения тень чья-то качнулась, заползла на камень Сабурова. Мишка вздрогнула, но не особенно испугалась. Могла и догадаться: не тот сегодня день, чтобы на кладбище уединиться дали. Только не сегодня… Она нехотя повернула голову, глянуть из-под рукава, кому еще мученичество чужое покоя не дает.
Испугаться не испугалась, но дернулась, словно призрак увидала. Растеряла шаткое свое равновесие, на землю с размаху села – чуть язык не прикусила. Больше всего на свете захотелось сквозь землю провалиться, потому что ни в жизнь бы не придумала, что сказать хмурой этой фигуре, особенно сегодня, особенно здесь. А не сказать – еще хуже. Вообще по-свински.

0

5

Девочка смелее оказалась, чем Филин ожидал. Не сбежала, прочь не отшатнулась - равновесие вот только потеряла. На сухую шкуру земли со всего маху шлепнулась. И что-то знакомым в угрюмом личике показалось - то ли глаза черные, колдовские, как у степных колдуний, то ли губы не по-детски узкие, напряженные...
"Мишкой кличут, - вспомнил с трудом. Сном казалось то время, когда таскал пигалицу за собой, по её просьбе дверь Стаха указывал. Чуть в луже тогда не утонули, его Невестушки полчаса чаем отпаивали... Каким же хорошим казалось то время! Помнил - перепугался лихой народ. Помнил - собирался сход, Брага-бритвенник своих увел - "Раз уж эпидемия так и мы свое взять не побоимся" - столичный хлыщ револьвер выторговывал... Хорошо всё было. Буднично. Казалось - времечко лихое минует, и всё опять по старому потечет...
Да вот только не потекло. Повернуло на новый лад, всё перекроило.
Помнил Филин - верил Кларе-чудотворице, верил иступленно, руки готов целовать был. Помнил - лечь на алтарь готов был в любое мгновение.
А потом пришла - глаза беспомощные, чистые, курточка кровью заляпана - "Ты радуйся, Филин. Ты жить будешь...".
А зачем бы ему жить, если незачем...
Надо лбом прядка седая пробивалась, виски ровно инеем присыпаны. Куда и ушла рыжина огненная, куда ушло пламя из глаз, из жизни самой? Не помнил. То ли когда Катерину отпевали в Степи, то ли когда Сабуров с крыльца Собора сходил с улыбкой безмятежной...
Ничего Филин девчонке не сказал. Пошарил в карманах, со второго раза сигаретку подпалил. Серый дым к небу поплыл, рыжий огонек на кончике затеплился. Смешно и вспоминать было, что когда-то здоровье девчонкино берег, курить при ней не хотел и не собирался. Сейчас давно уже было плевать.
У Собора ударил колокол.

0

6

Подобрала Мишка руки-ноги, ладонь от песка отряхнула. Подниматься не стала: все равно идти некуда. Так и осталась смотреть исподлобья на живое воплощение ночных своих страхов.
Давно ей Грифа видеть не случалось. Вблизи – так, почитай, с прошлой вспышки. Изменился он не так чтобы сильно, а будто выцвел. Когда-то от одного взгляда его сердце в пятки проваливалось, а теперь точно не лис хищный перед ней – пес сторожевой. Так, может, пса Самозванке и надо, ни к чему ей хищники-то среди Приближенных. Вот и перекраивает она людей, словно кукол тряпичных… А может статься, что и не нужно никого специально перекраивать, хватает того, что смерть каждый день за плечом стоит да в затылок дышит. Неотвратимая, обещанная, чем черт не шутит – даже желанная…
«Он сам так выбрал».
При этой мысли Мишка не выдержала, отвела глаза. Скользнула взглядом по могилам, задержалась на пятачке, заросшем тусклой травой. Завтра ведь еще одна появится. Земля сухая, солнцем прогретая – пухом будет. Молоком польют, цветами уберут, память сохранят долгую…
Торжественно бухнул колокол вдалеке.
«Я уже как Ласка начинаю думать».
Чему там лежать-то, в могиле? Растворится человек в крови Города, раздаст себя по крупинке, едва ли останется что земле. Все Суок выпьет и не подавится.
Раз Гриф здесь, значит – закончили они в Соборе. Снова быть чуду.
Быстрый взгляд на курящего Филина бросила Мишка, разлепила пересохшие губы:
- Кто теперь?
Она сама не знала, что хочет услышать. От какого ответа сердце не оборвется и не пропустит удар. Семеро их было. Гриф там не остался, значит сегодня – не он. Шестеро.
Который?

+1

7

Уходить девчонка, кажется, не собиралась, но Филина её присутствие уже не задевало, как в первый момент. Много ли вреда от неё, тоскующей? Много ли шума? Посидит, помолчит, да и пойдет себе домой, а там уже и вечер придет, сумерки укроют Город, а потом и ночь спустится, благословенная темнота, скрывающая всё... В кармане у Грифа пачка сигарет была - пачка столичная, а сигаретки все степные, самолично скрученные - как раз должно было хватить их до рассвета, если удовольствие растягивать, тянуть каждую подолгу.
Раньше, до время этого горького, не любил Филин один оставаться. С детства к людям привычный, живой да общительный, вечно компании искал. Пацаном с мальчишками бегал, студентом в общаге жил, потом - на Складах, где не больно-то уединишься... Теперь же появилась у него странная потребность в тишине - ровно, не умерев, искал успокоения среди мертвецов - и в первый раз это напугало. Что-то меняется, что-то кончается...
В первые дни казалось - всё, как и должно. Живем, помилованные, других душегубов не жалеем, за себя отвечаем, ежели что. А потом замечать стал странности - то ли сам изменился, то ли народец и правда ходил, как пыльным мешком пришибленный. Пьяный бандитский угар и тот долго не держался, по ночам на Складах только пили, не играли. Словно давило что-то на хребет...
Ему - смерть не случившаяся. Другим - долг?
Уселся Гриф прямо на землю, ноги по-турецки скрестил, сгорбился по-птичьи.
Сны ему в последние годы снились. Отвратительные сны. И про ржавые крючья, и про кукол на ниточках, и про пуговицы вместо глаз и грубые швы рта... Из Невест средненькая, последняя с ним оставшаяся, травы настаивала, чудом найденную белую плеть добавляла, а только не менялось ничего. Как вскидывался каждую ночь от ужаса так и продолжал. Из склада выходил, курил подолгу, босиком, в куртке расстегнутой...
И - интересное самое - перед Кларой преклоняться не переставал. Колдовство ли затянуло, надежда ли, али просто выхода не было...
"Склоняюсь пред тобой, Хозяйка Земли."
От вопроса девчонкиного вздрогнул, голову, словно от сна пробуждаясь, поднял. Долгое мгновение ушло на то, чтобы вспомнить, чтобы понять, о чем речь идет вообще.
-Аннушка, - ответил коротко. Глаза прикрыл. Во времена былые обязательно пошутил бы, спросил чего, оскалился.
Сейчас - не тянуло.

0

8

«Аннушка»…
Отмучилась, значит, отбоялась Червонная. Конец ее страхам. Может, и лучше для нее, и так уже тени собственной шугалась, а в последние годы словно жилы из нее тянул кто: похудела, посерела под румянами. Как мученицу ее почитали, про Караван никто не вспоминал больше, казалось бы – живи принцессой, раз уж сама вызвалась! А угасала с каждым днем.
Так что же, выходит, Катерине самая завидная доля выпала – первой на алтаре оказаться? Догадывалась теперь Мишка, чему улыбался Сабуров, как его черед настал: словно мечта давняя сбылась, словно от тяжелой болезни выздоровел.
И впрямь, получается, смерть для них – дар драгоценный, и не лукавит Клара ничуть… Мишка снова на Филина посмотрела украдкой: что он-то думает? Как он вообще среди мучеников-то оказался… Никогда ни любовью к согражданам особой не отличался, ни судьбе покорностью, наоборот – казалось, зубами и ногтями за жизнь цепляться будет, любому глотку перегрызет, кто на пути встанет. Трудно поначалу было поверить, что девятеро вызвались жизнь отдать. А что среди этих девятерых кладовщик главный – не верила, пока сама его на крыльце Собора не увидела. Чем-то ведь зацепила его Чудотворница… Чувствовала Мишка, что самой ей повезло несказанно: не успела Клара за детей всерьез взяться, не то еще немного – и к ним крючья подобрала бы. Страшная сила в ней пряталась.
Непохоже, чтобы сильно он радовался новой своей отсрочке. Не такой человек Гриф, чтобы терпеливо ждать, когда очередь настанет, да других вперед себя пропускать. Ему бы сгореть в одночасье, вот это в его духе… Оттого, видать, и потускнел, будто пеплом покрылся, что вспыхнуть пока не пришлось.
В ссутуленную спину смотреть было легче. Мишка и смотрела, взгляд не отводила. Дым от самокрутки мимо нее в Степь уплывал, травами пах: горько, но не противно. Когда ветром в другую сторону потянуло – пыхнуло облачко прямо в лицо. Не удержалась, закашлялась.

+1

9

Серой струйкой тянулся к небу дым, на могильные камни от ног Филина падала тень. Слева - Катерина, справа - Александр. Вспоминалась отчего-то - до Вспышки насмешливо раскланивался с комендантом - весь Город главного кладовщика чуть не в лицо знает, а попробуй поймай его! - щерился издевательски. Нравилось дразнить Сабурова - негибкого, словно деревянного, вояку, у которого вечно что-то не складывалось. Столкнулись как-то один раз после особо удачного ограбления, так за грудки Александр Грифа поднял, едва и совладал с собой. Как же смеялся тогда Филин, вспоминая рычащее - "Висельник! Проходимец!" - как же радовался, что привычки старые себя знать не дали, хоть и дернулась рука - за бритву схватиться... А после Вспышки все уж в одной лодке были, одной нитью связаны, одной кровью краплены, там уж не до классовой вражды было.
Думалось иногда Грифу - не Александр ли дочке приемной посоветовал ценными людьми не разбрасываться, к делу лучше привлечь? Мог ведь, хоть и косен был, да не глуп...
А впрочем, сейчас какая ж разница.
В Степи шелестели травы, и подумалось вдруг о младшей из Невест, которая вместе с степняками от клариного господства сбежала так, как от Чумы не бегала. Ушли ведь, за первый же месяц растворились в Степи вместе с быками, Невестами, плетеными из трав барабанами и тростниковыми дудочками... Только шелест трав, лишенный мелодий и танца. А твирь всё равно рождалась обильно.
"В годы бедствий и на крови..."
Девчонка закашлялась, снова вырывая Филина из раздумий, и он затушил сигарету в ладонь - всё равно от неё ничего почти не осталось. Обернулся через плечо. Никогда жалостливым не был, так, механически отмечал, насколько же бледные у ребенка щеки, настолько запавшие, обведенные серым глаза. Сейчас ей, наверное, было лет двенадцать... Или меньше, Гриф не разбирался в детских возрастах. Тощая, в одежде явно с чужого плеча, замарашка.
Покопался Филин в кармане, сам своему порыву удивляясь. Точно помнил - на дне, вместе с бритвой да костями игральными  конфета лежала. То ли нашел где, то ли у продавца сдачи не было...
Яркий фантик мелькнул в воздухе - Грифу было все равно, поймает ли девчонка.
-Держи. - буркнул, снова закуривая. - Съешь за мое здоровье, что ли.

+1

10

Обернулся Гриф на кашель недоуменно, как будто забыл о ней и не понял сперва, откуда шум. Вид у нее, наверно, очень уж жалкий был, без слез не взглянешь: зашарил Филин по карманам, карамельку выудил.
Кинул не глядя, а почти точно в руки. Кто ж виноват, что руки дырявые? Стукнулась карамелька об колено, в траву отпрыгнула. Мишка подобрала ее поспешно, в кулачке стиснула. Подтаявшая от жары, с фантиком спекшаяся – давно, видать, в кармане ездила… Только ей и такие не часто перепадали. Развернула осторожно, с трудом, оставляя на конфете прилипшие клочки бумаги, отгрызла половину. Вторую половину завернула обратно: на вечер, когда останется она одна в вагончике, а спать снова не получится.
Если по совести, то рада она почему-то, что не Грифу на этот раз Город спасать. Только ведь это все до раза. И его черед придет. И Лары доброй, что зимой угостила ее хлебом – просто шла через сквер, в платок шерстяной кутаясь, а Мишка не сразу заметила, не успела с дороги убраться, а потом уже поздно было, да и невежливо. И Рубина угрюмого, который когда-то ей простуду лечил – еще до третьей вспышки, еще не начала она избегать и его, и остальных, а Бурах в Степь тогда ушел…
Вот что ему скажешь? Если уж говорить что думаешь – так это просить тогда, чтобы не умирал за них, от слов своих отступился. Но о таком ведь не попросишь… Во всяком случае не Грифа точно.
Мишка загнала конфету за щеку и сказала единственное, что смогла придумать:
- Спасибо. – Помялась, но добавила тихо – За все.
Только разве ж говорят за такое спасибо…

0

11

Засмеялся Гриф, как закаркал - кашель ему последний год легкие рвал, даже в смехе призрак его чувствовался - сигаретка в пальцах затанцевала, задергалась. Ох и поганый же это был смех, и поганый же это был день. Как раз для такого смеха.
"За всё! Боги мои смешливые, за всё! Знала бы ты, пигалица, что такое это всё..."
Собирались в Соборе в первый раз - пустом, полутемном - полукругом трон окружали, Кларе кланяясь. Сама руку вытянула, пальцем ткнула - "Тебе первой умирать, матушка. Ты уж прости меня."
Собирались второй раз - Сабуров сам вперед шагнул, не ожидая, пока дочка решит, всех плечами раздвинул.
Собирались третий раз - Аннушка в истерику ударилась, тушь потекла у неё, Лара её ещё за плечи обнимала, утешая.
Раз за разом круг поворачивается, раз за разом Язву кровью умасливают, раз за разом очередной мученик на алтарь ложится...
За что спасибо? За это?
Вспомнил Филин - зимой занесло его в Степь, погулять да тишину послушать. Вспомнил - миг был, когда хотелось за горизонт уйти, никогда не вернуться. Умереть в метель - как уснуть. Снег укутает, заметет, спрячет. Только по весне найдут, ежели найдут вообще... Удержался же. Долгом да былой верой накрепко к Городу привязан оказался.
Верил ведь в правильность решения... Пока глазами своими его не увидел.
"Склоняюсь пред тобой, Хозяйка Земли."
-Не меня бы тебе благодарить, - вздохнул тоскливо. Подумалось вдруг - а знал ли Город о помилованных? Простые горожане - знали? Что-то подсказывало - вряд ли. Ой, вряд ли... - Мне на алтарь не ложиться и кровью людей не спасать. Лучше сходи к Анне, покуда она жива ещё.
Снова нахохлился, затянулся глубоко.
В одно ему сейчас твердо верилось - год года хуже.

0

12

Вскинулся Гриф, засмеялся страшно. Иные рыдают так, как этот засмеялся. Только не поняла Мишка, чего такого веселого сказала. Не нужна ему благодарность? Так ради чего же тогда всё вообще…
«Чего ж ты умереть-то за меня так рвешься? Так рвешься, что и выбора не оставляешь…»
Атаман, помнится, все рожу кривил: да ни в жизнь, мол, вашей панацеи в рот не возьму, живодеры, лучше подохнуть! А как в третий раз ударило – зацепило, и не спросили его. Пока выл да по кровати метался, наложила Клара руки на батюшку приемного, явила чудо очередное… Достало всем лекарства. Никого не обнесли, не обидели. Кто глотать уже не мог – зубы разжимали, вливали силком. Всех спасли, успели, кроме совсем уж слабых.
Только вот благодарить было уже некого.
Не Чудотворницу же…
По-хорошему, прав Гриф. Только представилось Мишке, как подойдет она сейчас к Червонной, цветы поднесет, в глаза ей посмотрит… Стиснула колени, как будто удержать их на месте хотела.
- Не смогу я…
Не пойдет она туда ни за какие коврижки. Пусть трусиха, пусть тварь неблагодарная, а провожать мученицу на алтарь – это без нее. По накатанной уже будет, по торной дорожке. Доброй традицией уже становится – кровью кормить Суок, как раньше Черви Землю кормили, только щедрости от этой не дождешься: поживете еще малость, и будет с вас.
В следующий раз на месте Анны Гриф будет. Или через раз. Вызовется сам, если только спросят его.
- И к тебе не смогу, когда ты пойдешь. Ты так и знай. Ты сейчас знай что я правда… - Хотела еще Мишка попросить, чтобы не думал он тогда, будто все равно ей, просто тяжело это будет, невыносимо тяжело, что сейчас не бежит она от него как от зачумленного потому лишь, что есть у него время в запасе, не над ним скальпель занесен… Но встала пред глазами Анна, нарядная, разрисованная, словно на праздник, которая может как раз сейчас в волшебный сосуд с живой водой превращается. Застряла благодарность в горле, комком встала горьким. - Не хочу, чтобы она умирала. И чтобы ты.
Вот и вырвалось. Вот и вся благодарность.
- Не хочу.
Теперь только зареветь осталось.

+1

13

Снова захохотать потянуло, страшно, хрипло - ведь не поняла девчонка ничего, по-другому, по-своему истолковала. Ведь и правда не объяснили никому, что семеро умрут, а двое останутся... Да и зачем было бы объяснять? Девятеро Приближенных у Клары - семь сосудов с Высшей кровью, двое слуг верных. Всех почитать нужно, все общему делу служат. А скажи горожанам - тотчас обнесут, толковать начнут - "Не взяла жизни Чудотворица, стал быть и того недостойны". Переубеждай их потом, суеверных.
-А я не пойду, - сказал с неизбывной горечью, серый пепел на землю стряхнул. Легко-легко вдруг сделалось, словно груз непосильный с сердца отвалился, да только тоска не ушла никуда, как намертво к душе прикипела. - Помиловали меня, пигалица. Ещё три года назад сказано было - "Живи"...
"Да что я трус, сволочь последняя? Чем тебе кровь моя негодна, Хозяйка? Что, панацеи из меня не выйдет, али грех так тяжек, что и не избыть его?!"
"Ты не кричи, Филин. Не кричи. Каждый по-своему поможет..."
Ведь никогда бы не подумал, что право жить отдать так ценно быть может. Никогда бы не подумал, что способен хай поднять из-за желания умереть. Всегда думалось - за жизнь зубами цепляться буду, ни за что из когтей не выпущу, а пришло время - чуть не на коленях стоял, смерть, как высочайшую милость вымаливая. Почетно охранять Чудотворицу, Город в узде держать. Его ведь парни Панацею разносили, его парни кровь с травами перемешанную в глотки лили, чуть не силой зубы разжимали. Сам ведь спасение приносил вместе с ними, в дома без стука заходил - этакий вестник жизни...
Да только стократ больше, чем такая честь, стоила бы простая смерть.
Вздохнул Филин, и вторую сигаретку о ладонь загасил. Вспомнилось некстати - в университете перед соседями хвастал - в язык сигареты гасил, от боли не морщился... Продрало ведь его это девчонкино "Не хочу". Словно под кожу добралось, холодом по хребту пробежалось. Просто так, наивно, и если из мучеников кто не умрет - весь Город гннилью захлебнется... Да только мелькнуло вдруг кощунственное - а не лучше ли было бы?..
Не дал Гриф закончиться этой мысли.
Ему и самому не хотелось, чтобы кто-то из них, Смиренников, умирал. Знал - по себе знал - за благо такая смерть. А всё одно не хотел. И слезы ему в девчонкином голосе послышались. "Заревет ведь, как пить дать, заревет...".
Не удержался. По волосам погладил.

+1

14

Ладонь его голову как обожгла. Не часто к Мишке руки чужие тянулись, для подзатыльника разве… Вздрогнула заметно, напряглась, насилу удержалась чтобы в сторону не прянуть. Потому и не поняла сразу, что сказал он.
А как расслышала – сама в рукав ему вцепилась чумазыми пальцами.
- Ты… то есть…
Не мученик.
Человек обычный. Все равно как она, только что Городом заправляет по слову Клариному. Да уж это пустяки совсем, главное – что не  станет его кровь чудесным снадобьем, не выпустят ее умелые руки из жил, с травами не смешают, больных глотать ее не заставят…
Спросила осторожно:
- А почему ж – «помиловали»?.. – Что он, преступник какой, чтобы его миловать или казнить? - Вы же сами все вызвались… говорили…
Говорили, будто во искупление вызвались они на смерть. Чего во искупление – разное болтали, чепуху в основном, Мишка даже представить отказывалась, в чем Лара безответная может быть виновна, или Юлия гордая… Да только о суде и казнях и речи никогда не было. Их воля. Не преступники они, а избавители.
А если бы даже и преступники. Грифа ли первого помиловать, если уж по совести? Что ж, на Катерине грех такой, что и простить нельзя было? Или больше Рубин смерти достоин, чем тот, кого Комендант при жизни мягче чем «каторжником» и не величал…
Подняла Мишка на Грифа глаза жалобные. Мысли метались, как кошки по темному подвалу.  Темнота. Темень подземная, кровавая – все, что творит Чудотворница. Страшно принимать такую жертву. Жестоко. Бесчестно. Только не хуже ли во сто раз – не принять?
Потому что смеется он так, будто не Червонную, а его самого на куски режут.

+1

15

Вздрогнула девчонка, в сторону прянуть дернулась, так не стал Филин её удерживать, губы искривил только - "Что ж, настолько страшен стал? Дети шарахаться начинают?". Неприятно ему почему-то сделалось. Чуть не обидно. Редко к кому вот так с прикосновением тянулся, порыв не гася - а тут как от чумного отпрянуть норовят. То смеяться, то ли плакать, то ли прочь идти...
Пока думал - девчонка обратно уже дернулась, в рукав вцепилась так, что показалось - и не отцепишь её. Глаза вдруг огромные у неё стали, жалостные, как у котенка. Рука оттолкнуть не поднялась.
-За каждым у нас какой ни то грех, - объяснил, в глаза эти глядя, как в бездну. Усмешка неохотно к губам липла, по привычке скорее. - У того - убийство, у того - неверие, у того - ажно Караван. От хорошей жизни да совести чистой на алтарь не бегут. Вызвались...
Снова засмеялся, да коротко, почти не страшно. Вызваться по-разному можно, и от греха на алтарь уйти, жизнь загубленную отдать - выход честный. Да только всё одно не по-честному вывернулось... Так на ком на ком, а на нем и вправду грех был, да побольше, чем у Катерины той же... Просто он Городу нужен, Чудотворице нужен, и откуда только вылезло это "помиловали", на правду не похожее и правдой не являющееся - бог весть.

0

16

Объяснял ей Гриф, как элементарные вещи детям объясняют. Даже на себя прежнего на минуту недолгую похож стал, с ухмылкой кривой. Рукав Филинов Мишка отпустила, сама своего порыва испугавшись. В прежние-то времена так и без рук остаться недолго было. Носит ли бритву еще? Или нет уж надобности такой, навряд ли желающие остались место его занять…
Правду, значит, болтали.
Убийство – это он про себя, наверно. Оюн тоже. С Караваном понятно.
Катерина – за то что обманута была, Комендант – за то, что верил ей. Преступления ужасные, конечно, смерти повинные…
Рубин – за Симона, ясное дело. За то, что кровь высшую изучил и лекарство придумал. То самое, что уж третий раз Клара как чудо являет.
Лара, Юлия, Оспина?..
Не сдержалась Мишка:
- Так пол-города можно на алтарь.
Почему-то не захотела Клара половину города. Не годятся они для алтаря? Так неужели и без Грифа хватит ей Приближенных? Пятеро их останется после сегодняшнего. Или меньше даже, может, еще кого помиловала, жизнь подарила. Да только как спросишь. Между ними это, никого не касается. Правильно, что в секрете такое держат.
Пять вспышек еще получается. И все чаще Суок крови требует. Года три еще протянут, много – четыре. В страхе. Постоянно ожидая, что вот оно снова…
И вот за это – девять жизней человеческих, дурных ли, хороших ли – добровольно? Грифа тоже Мишка посчитала. Все одно себе не принадлежит. Перестал принадлежать, когда Кларе жизнь свою вручил. А что не взяла она… Так и Гриф тем славен, что слов своих назад не брал никогда.
- А что сказала она, Чудотворница? Что будет, когда вас… их… не останется больше? Неужели уйдет тогда Грязь насовсем?
На что-то ведь Клара рассчитывает. Чего-то ждет, время тянет. Кровью чужой откупается.

0

17

-Приближенные нужны, пигалица. Полгорода не сгодиться.
Снова закурил - спичка чиркнула, на мгновение огоньком вспыхнула. Сумерки потихоньку вокруг сгущались - совсем незаметно почти - недобрые, сизо-серые. Анну сейчас в светлые одежды убрали, волосы цветами оплели, лицо умыли. Не видел - знал Филин, как бывает это, и как будет сейчас, видел, как, наверное, Хозяйки видят... А може, и не видел. Просто сердцем чувствовал.
Холодны руки у бесталанной певички, губы пляшут мученически. Лязгнет дверь Прозекторской, позади останутся по несчастью товарищи, горожане благодарные. Только стол металлический, только скальпель в руках умелых. Трое их там будет, да ещё смерть. Трое да ещё боль...
"Прощай, Ангел. Прощай, да не кричи слишком громко - моих перепугаешь..."
Усмехнулся - "Стар становлюсь. Сентиментален" - чуть опять не захохотал - тридцатый год шел ему, куда там о старости думать...
А наутро пригонит он парней к Рубину, заберет бутыли со спасением. И в глаза друг другу смотреть не будут, нет, не будут... И работы хватит до следующего вечера - всем достанет, как бы хребет не переломить.
-Ничего не сказала, - буркнул недовольно. Бывало и ему такие мысли приходили - не глупее ведь девчонки-оборванки - да только гнал их Гриф. Боялся. Задумаешься слишком сильно - последняя вера в землю уйдет. Чем тогда жить, на что надеяться? - Она не сказала, мы не спросили... Суок знает, что будет.
Суок знает... Суок всегда всё знает...
Ровно ветер над Кладбищем прошелестел.

0

18

Земля тоже знает. Земля все знает и охотно поделится с любым, кто умеет ее понимать. Везде голос ее слышен, настойчивый, неотступный, как будто убедить всех пытается, заговорить до беспамятства, до веры слепой… Вспомнилось, как в первые дни ходила Самозванка по городу, людей уговаривала в чудотворную силу рук ее поверить и в намерения добрые. Жизнь все тоже сулила.
- Жизнь будет, так Земля говорит. Только…
Рука у Мишки дернулась за пазуху по старой привычке. Вовремя спохватилась, остановилась у горла, воротник поплотнее запахнула.
На полке осталась куколка, дома. Нечего ей по кладбищам до по Степи… Наслушается трав, потом замолчать не заставишь, а и так от песен их тошно.
Хоть бы и лето в зените стояло, а помянешь Суок -  ущипнет холод между лопаток, гусиной кожей затянет. Вот и от «жизни» этой обещанной могилой веяло да глиной сырой. А и чем не жизнь – для червей, для крыс, для твири, на крови всходящей… Своя правда у Земли была. Хоть волком от этой правды вой.
Могло ведь все иначе повернуться.
Одержи тогда верх Мария – была бы другая жизнь и другая правда. Тоже не для людей, но хотя бы камнями, что ли, стали они в фундаменте нового мира… Все-таки не скотом бойным. И тогда бы тоже Земля сказала – это хорошо, и это жизнь?
- Только я ей не верю.
Сошел голос на шепот еле слышный. Запели травы еще светлее, еще беззаботней. Мишка зажала уши и зажмурилась, мечтая оглохнуть и не знать, что Анны Ангел не стало.

0

19

"Вот же горюшко на мою голову..."
Вспомнил - Невесты говорили, давно ещё, когда все были живы и всё было хорошо, что девчонка, сиротка из вагончика, Земле угодна, почти как степнячка, а то и поболе. Носили ей гостинцы иногда... Сейчас вот и откликнулось - в словах девчонкиных правда, правда настоящая. Будет жизнь, будет. Да только какая она будет - эта жизнь - впору не спрашивать, чтоб не поседеть раньше времени.
Вздохнул Филин. Сам он и не знал уже, во что верит и чего хочет. Забвения? Покоя? Прошлое вернуть да по-своему перекроить? И что делать ему с перепуганным ребенком, если никогда не утешал малышню и самого бы кто утешил, ну, в самом деле? Вот жмурится, закрывает уши ладошками. Что чудится, что слышится - бог весть, а только не бросать же её одну? И одновременно захотелось подальше оказаться, у себя, на складах, скажем. Чаю крепкого заварить, твирина щедрой рукой в чашку плеснуть, проспать до утра без сновидений...
Мечты, мечты.
-Знаешь что, пигалица, - сказал вроде тихо, да так, чтобы и через ладони слышно было, - заканчивай скорби предаваться. Всё равно ведь не исправишь ничего ни верой, ни неверием... - и поддался порыву, в который раз уже - давно, что ли, с людьми чужими не говорил? давно, что ли, ни в ком сомнения не видел? - попытался улыбнуться, хоть и вышла всё одно усмешка кривая. - Пошли лучше со мной. Чаем напою.
!То ли грехи искупаю до сих пор, каждым шагом и поступком, то ли и верно стар становлюсь...
Тьфу, пропасть"

+1

20

Не исправишь теперь. Такая теперь у Земли правда, и нет сейчас такой воли, чтобы правду эту переломить, пока не встанет все снова на ребро, как монета. Если вообще случится такое когда-нибудь и если доживут они.
Вроде и негромко говорил Гриф, а слышно было как из колодца.
Чаю-то не сказать чтобы хотелось, о еде и вовсе думать противно было. Чего хотелось – так это тишины простой, да только тишина – это надолго теперь не про Мишку. Только забить, заглушить чем-то можно эту шарманку. Голосом человеческим, теплым. Чайником шумящим. Может и правда – дело он предлагает?
Потом дошло до Мишки, куда это «со мной» и на что ее вообще подбивают. Даже руки от ушей убрала, глаза открыла. Глянула недоверчиво, край улыбки невеселой успела поймать.
И верно, мир с ног на голову перевернулся. Твирь врет, врач только что человека живого зарезал, а Гриф в бандитском притоне сироток блаженных чаем отпаивает…
«Нет, ну а что такого-то?»
Да ничего, в общем. Складов давно уж Мишка не боялась: рожи там все те же, а куражу поубавилось, как из вольной братии чуть ли не в ополчение их превратили, к порядку приставили. Да и логово Грифово наверняка уж не то что раньше. И не хотелось ей туда, а все же, пожалуй, меньше не хотелось, чем еще куда-то. Не здесь же сидеть до ночи.
Спросила неуверенно:
- С сахаром?..
Еще утром нипочем бы не согласилась.

+1

21

Вроде успокоилась. По крайней мере, глаза открыла, глянула недоверчиво - всё лучше, чем молчаливым памятником самой себе уши в ладонях прятать, жмурится да трястись. Даже на миг как-то теплее стало - не отказалась ведь сходу, удивилась только...
"И правда, что ли, сломалось что-то? Никогда ведь детей не любил, не приваживал..."
В логове сейчас керосинка горит. Невеста средняя, ныне последняя, молится, небось, а то обереги плетет. Может, даже придет кто из парней в картишки перекинутся, а может, и не придет - сегодня день такой, что впору двери затворять и носа на улицу не казать. Оно и к лучшему - поди приведи ребенка в обычный притон бандитский. Не то чтоб совестно, просто - проблем не оберешься. Скажут: "Совсем атаман умом скорбен стал да размяк", а кому оно надо?
Были ж идиоты которым и посейчас место его пригретым да уютным казалось.
-С вареньем, - ответил уверенно. И правда, была, кажется, баночка из Столицы самой - малинового, вкусного. Невестам, побаловаться, выписывал, - Ну, и с сахаром, конечно. Куда ж без него.
Щелчком в сторону отбросил окурок - тот яркой огненной звездой скользнул к земле, затерялся у могилы - поднялся легко, мягко - всё-таки что-что, а форму Гриф терять не собирался, хоть там сто раз чума и горе. Вечер уж вокруг был. Фиолетовый смурной вечер. В Городе перемигивались желтые огоньки окон, фонари тлели...
Не видя - знал Филин - темно в окнах Верб. Ни малейшего признака света. Ушла Аннушка. Отмучилась уже.
Ещё раз словами спрашивать согласия не стал - руку только протянул.
Берись да пошли, пигалица...
"Хотя будь бы я тобой - не пошел бы. Ей-богу, не пошел"

+1

22

Недолго думала Мишка. За руку протянутую уцепилась, на ноги поднялась с трудом: затекло все, кое-как сидючи.
Было уже такое когда-то. Так же Гриф щерился да ждал, хватит ли мозгов отказаться. Ничего еще не решено было, понять даже еще не успели ничего; монета, вверх подброшенная, в воздухе кувыркалась, и казалось тогда, будто от нее что-то зависит: от маленькой Мишки, которая слышит Землю и может помочь большим дядям справиться с бедой... Отчаянная тогда Мишка была, а может и правда умом особым не отличалась. А сейчас вот и нужды большой нет, да было бы что терять. Тем более, что и в тот первый раз ничего плохого из этого не вышло.
Хорошего, правда, тоже.
Все равно ведь потом к себе возвращаться, в прогретый за день душный вагончик. Дверь на ночь открыть придется, а колыбельные у трав нынче такие, что и заснуть-то страшно. Но хотя бы не сейчас еще это будет. В другое время пошла бы, может, к Спичке тому же, если не в Степи он. Только сегодня день такой, что и без людей одной страшно, и с людьми невыносимо. Вот разве что правда на Складе в уголке тихонько посидеть, никому не мешая, вроде как и нет ее. Любопытно же, как там у него всё.
Ну и варенье, конечно. Варенье – это о-го-го аргумент.

0

23

Варенье - в дальнем ящике, слева от входа, в углу. Там ещё любил устроиться Вороненок, пока Язва за ним не явилась. Там же отыщется и чай, а чайник, скорее всего, уже давно вскипел и накрыт шерстяной тряпицей, чтобы тепло не ушло. Керосинка на столе, вторая в углу, уже наверняка давно зажжены - вечер же...
Ладошка у девочки была маленькой и почти холодной. Совсем как в первый раз.
Гриф усмехнулся - "Совсем без царя в голове, кто ж здравом уме со мной потащится-то" - примеряя свой широкий шаг к шажкам ребенка потянул девчонку к воротам. Тихое пение из сторожки - Ласка блаженная поет своим мертвецам что-то тягучее, без слов - шорох трав, тени пляшут у могил - это лампа над дверью раскачивается при малейшем дуновении ветерка... Никогда не подумал бы Филин, но Кладбище было хорошим местом. Возможно, единственным, где таился настоящий, не страшный, покой.
Что умереть? Уснуть и ничего боле.
Только чтобы понять это, нужно было согласиться умереть и оказаться отвергнутым в этом своем согласии.

0


Вы здесь » Мор. Утопия » Письма из прошлого » Письмо №51. Будет досуг, когда вон понесут